Леонид Могилёв: Чёрный нал (3-я страница)

Список “Юрвитана”

Вот уже десять дней я перечитываю список и, наверное, скоро буду помнить его наизусть. Елисеев Виктор Андреевич, г. Кишинев, ул. Болгарская, дом 16, кв. 8. Васюков Иван Константинович, г. Душанбе, ул. Гиссарская, дом 80/2. Истомин Федор Владимирович, г. Архангельск, ул. Советская, дом 2, кв. 4, и так далее. Один город — один человек. Я прошу Катю расчехлить свою пишущую машинку и проделать несложную и неспешную работу. Теперь фамилии раскладываются не по алфавиту, а по географическому принципу. На Россию падает тридцать шесть адресов. Это крупные города. Ленинград — некто Амбарцумов Леонид Сергеевич, ул. Благодатная, дом 4, кв. 8. Казахстан — Алма-Ата, Павлодар, Чимкент, Семипалатинск. Латвия — Рига, Даугавпилс, Лиепая. Эстония — Таллин, Тарту, Нарва. Главные крупные города республик. Таллин — ул. Комсомола, дом 7, кв. 12. Архипов Александр Илларионович. Как будто региональные представители какие-то…

— Я прогуляюсь, Катя.

— Только не долго. И не пей пива. Тебе еще нельзя. И шарф надень.

Я надеваю шарф, выхожу. Тут недалеко прекрасный подвальчик, беру литр пива и раскрываю свежую “Вечерку”. Маленькая страна, маленькие проблемы. Прочитываю газету от корки до корки. Есть здесь и материал о недвижимости. Северо-Восток в ожидании инвестиций, долевое участие в Копли, рекламный модуль агентства “Трайд”.

В ближайшем ларьке беру все газеты на русском языке, еженедельник “Славянский экспресс”, справочник, кто есть кто в Таллине, и много другого. Красивого и нужного.

Я уже не пытаюсь замедлять шаги при виде полицейского. Никто не собирается проверять мои документы и выяснять личность. Я еду в трамвае до Старого города, долго слоняюсь по забытым уже улицам, опять пью пиво, покупаю целый пакет хорошей и разной еды и на такси возвращаюсь туда, где сейчас мой дом.

Есть, впрочем, одна газетка, которая приводит меня в радостное волнение. Большой аналитический обзор рынка недвижимости Северо-Запада, включая Петербург, и вот оно! Интервью с генеральным директором таллинского филиала фирмы “Юрвитан” Ирием Силаевым. Мне совершенно неинтересно, что там у него продается и какие

гарантии даются при этом. Важно, что вот он, на улице Леннуки. Это привет с родины. Я не один здесь. Моя недвижимость меня бережет. Утром я звоню в агентство:

— Доброе утро.

— Доброе, — отвечает барышня с небольшим акцентом.

— Я бы хотел приобрести однокомнатную квартиру в городе.

— Какой район вас интересует?

— Мне что-нибудь в Мустамяэ.

— Вы приедете к нам, или прислать агента домой?

— Нет, что вы! Когда я смогу поговорить с вами?

— Я всего лишь референт. Вы не могли бы подъехать в первой половине дня? Мне кажется, что-нибудь к тому времени для вас уже будет. Простите, ‘как вас записать?

Я называю первое попавшееся имя.

Агентство занимает квартиру на первом этаже старого дома. Оно состоит собственно из господина Силаева, референтки девочки, двух молодых людей, очевидно брокеров, и охранника у двери. У фирмы все еще впереди.

— Так что вас интересует? — радушно спрашивает господин Силаев, как будто, укажи я сейчас на дом напротив, и он подарит его мне.

— Я не очень состоятельный человек и потому хотел бы что-нибудь попроще. Однокомнатная квартирка на первом этаже. Но это не главное. Мне нужен ваш профессиональный совет. Я бы хотел продать свою комнату в Ленинграде. К кому мне там обратиться, чтобы быстрее и без риска. Не хочется неприятностей.

— Значит, комната в Питере на квартиру здесь. А где комната?

— В центре. На Марата. Это две минуты от Московского вокзала.

— Ну, это не составит большого труда. Как быстро вы все хотите устроить?

— Как можно быстрее.

— Нет проблем, нет проблем. Только придется внести задаток и заключить договор.

— Конечно. — Я демонстративно лезу в карман и достаю бумажник. — Сколько?

— О! Это облегчает дело. Мы берем твердый процент от стоимости сделки. В вашем случае это будет… ну, сколько там квадратных метров?

— Двадцать, — говорю я твердо, — третий этаж, старый фонд.

— А там есть кто-нибудь? Чтобы осмотреть, оценить?

— Конечно. Вы дайте телефон. У вас же, очевидно, есть в Питере представительство?

— О! Мы всего лишь скромный филиал.

— Неужели?

— Наш штаб там. Когда можно осмотреть комнату?

— Мне нужно позвонить домой. Вы дайте телефон агентства и… кого спросить?

— Вот телефон. Лучше лично господина Амбарцумова. Это шеф. Ваш вопрос будет решен практически мгновенно.

— А имя?

— Леонид Сергеевич.

— Благодарю. Завтра же дам вам знать. Так что, может, задаток сейчас какой? У меня есть несколько…

— Нет, нет. У нас строгие правила. Будьте завтра с паспортом в полдень. Мы сможем посмотреть пару квартир. И завтра же заключим договор.

— Так сколько же с собой брать?

— Долларами пятьюстами располагаете?

— Ну… Можно сказать, располагаю. Хотя, я думал, это несколько меньше. Располагаю.

— Так до завтра.

Старик знал, что такое смерть. Легко и непринужденно она забирала его товарищей. Каждый раз он слышал как будто хрустальный звон. Шарики хрустальные сталкивались где-то высоко, в небе, ветерок пролетал. Это Тот, кто наверху, подавал ему знак. Зачем он выбрал именно его, Старик не знал. Как не знал того, зачем ему дано столько жить. Выступы, впадины…

Франк захватил городок, как и договаривались. 30 ноября. Банки, полиция, почта, фабричка. Но мы

тогда задержались. На два дня. Наши держались около полутора суток. Потом их начали бить. Улочки пыльные, солнечные, проходные дворы. Везде лежали трупы. На площади, на рынке, среди апельсинов в садах, на побережье. Франк отстреливался среди дюн, куда его загнали коммандос. Потом они принялись за нас.

Болото и манговые заросли. Иногда ил не отпускал. Тогда приходилось бросать ящики, еду патроны. Смрад болотный и жалящие твари. На территории сахарного завода мы сделали привал. И здесь нас стали уничтожать. Мы падали, ползли, а пули нас все равно находили. Нас уничтожали как червяков. Никто и не отстреливался. Нужно было бежать назад, в тростник. Арбентос, Фаустино… Нас осталось всего пятеро. Я оглох совершенно. Это хрустальные колокольчики прорвали тонкую оболочку этого мира, и от звездной тишины я и оглох. Когда собрались все группы, то оказалось, что из восьмидесяти человек осталось двадцать. Что было потом? Мы ушли в горы. Там я и получил свою первую пулю, рикошет в шею. Да вот еще очень сильно болело в груди.

Потом мы нашли предателя. Эутимио. Его расстреляли. И после долго избегали населенных пунктов, пока не пришли тупая усталость и безразличие. Рваные башмаки, вонючая роба, лепешки, сушеное мясо и желтая тёплая вода. Потом дела пошли в гору. Пришли связники. Мы оказались в надежном месте, на базе. Первые ‘дни просто спали, ели, лечили болячки. Ходили все с трудом, так как были сбиты ноги. И хрустальные колокольчики замолчали на время.

Частное расследование полковника Левашова

После катастрофы не уцелел никто. Объект этот был не просто секретным. Существовала какая то страшенная категория секретности. Такая, что даже первые лица в Москве знали об объекте весьма приблизительно. Это была и воинская часть, и лаборатория,

и еще что-то. На каком-то этапе исследований произо шел дисциплинарный сбой. Спецы-ученые поняли, что они вляпались в открытие. Даже не XXI век. Еще подале. Почти никто толком не знал и здесь, что это такое. И тогда “узкая группа лиц” решила не докладывать ничего лишнего. Исследования застопорились. Солдат спит, служба идет. С самого первого дня выезд кого бы то ни было с объекта был запрещен. Никаких спецрейсов. Район окружил полк внутренних войск, снабжение по высшей категории, а поселок уже и тогда был отстроен классный. Вокруг тайга, охота, рыба. Для детей — школа. Любые фильмы выписывались из Москвы и любые книги. Но прямых контактов с окружающим миром никаких. Короче, чуть ли не главный военный секрет государства. Катастрофа произошла в шестьдесят седьмом году…

Полковник тогда был лейтенантом. Когда они вошли в поселок, острый запах остановил их. Пахло не трупами. Чем-то другим. Противоестественным. Трупы собирали в противогазах.

Это были странные трупы.

Радиационный фон в норме, проба на ОБ отрицательная, в живых никого. Ни в квартирах, ни в командном бункере, ни в лабораториях, ни на постах. Новые спецы сразу же собрали и опечатали все материалы, протоколы, дневники, личные письма, которые не отправлялись никуда, а просто складывались. Готовился спецрейс в Москву, но в последний момент его отме нили и всем велели остаться. На некоторое время. Оказалось, что на очень долгое. Позже прилетели еще какие-то профессора, офицеры. Они также оказались пленниками объекта. Исчезла старая охрана, частично пострадавшая. В большинстве все ослепли. Привезли новых бойцов. И все началось сначала.

На объекте выгорели все катушки индуктивности, все приборы.

Двести пятьдесят семь человек. Личный состав с семьями. Их останки изучали здесь же. Тогда американцы засекли интенсивное перемещение грузов. Полмесяца сюда завозили все необходимое, причем водители с объекта выходили к площадке у бетонки, там их ждали грузовики со всяким добром, они поднимались в кабины, въезжали на территорию. Через месяц работа снова пошла. Бабы новые появились.

При подписании документа говорилось о пяти, ну, десяти годах. Как экспедиция к Марсу. Потом земля, деньги, город по выбору. Короче, большая ложь. Может быть, наверху и сами верили, что так будет. Потом нашелся Старик.

Тогда, естественно, он никаким Стариком не был. По документам здесь работал вольнонаемный, сын товарищей из Испании. Его поселили в отдельном доме. После войны родители решили вернуться в свою Барселону, а он остался. Хотел поработать год-другой после института. В сущности, вся эта идея родилась в Москве, в Политехническом, в кружке каком то или на семинаре. На практику парня привезли сюда. Звали его Валентина Гонсалес.

Старик сидел на пеньке возле дома этого самого и играл на дудочке. Где он был все эти дни, объяснить внятно не мог, потому что походил на невменяемого. Да таким он и был. Совсем вылетел у него из головы русский язык, да и по-испански он говорил с трудом. По слову в час. Но остался зрячим. Сверили документы, списки, паспорт. Военнообязанным он не был. Запросили Москву. Приказ — оставить на объекте, изучать. Безумно интересно. Один живой. Спецы определили, что патологий во внутренних органах нет. Кровь нормальная, рефлексы почти в норме, психика заторможена. Сильный стресс. В то врейя, когда все случилось, он спал, по его словам, напившись в смерть. Унего было два шрама. Он объяснил, что это с охоты. Они любили здесь это дело. Но может быть, он имел в виду другую охоту.

Через некоторое время в окрестностях появились зверье и птица. Мы думали, что Валя, как мы его называли, будет для нас проводником, но он наотрез отказывался, а через некоторое время мы уже сами вовсю били и олешку, и глухарей. Звери поразительно чувствовали смерть. Случаи подрыва на минных полях были редкими. Существовало еще и два кольца термо датчиков и фотоэлементов, перекрывавших значительную часть выходов с объекта. Здесь сигналы на пульт поступали так часто, что со временем наряды перестали выезжать. Ограничивались разовыми проверками. Человеку отсюда путь был заказан.

Я любил Испанию заочно. И кубари лейтенантские, что оставались в Союзе, и покров тайны. А там Эст-ремадур, Каталония. Испанские имена как музыка. Валя рассказывать про свою родину не любил. Посмеиваясь, объяснял, что родина его теперь здесь. Возле водоема номер четыре. Однажды я его достал. Он тогда уже сносно мог изъясняться по русски. Наверное, шок проходил и он вспоминал язык. Но с памятью у него было не все в порядке. Я спросил, был ли он в Мадриде, он кивнул согласно. Расскажи, Валя. Оказалось, что я мог бы побольше рассказать про этот город. Я возгор дился. Может быть, когда закончим тут работу и вернемся на большую землю, удастся побывать в Мад риде. Лишь много позже я понял, что в Мадриде Валя не был никогда.

Естественно, он был маленьким, семь лет, когда его вывезли в Союз. Он мог помнить только город своего детства. Барселону, дом, где родился, улицу.

Развлечений у нас было немного. Примерно год его никто не трогал, только делали анализы и раза три было полное обследование. Потом он попросил работу. В списке группы его специализация не стояла. Мы знали, что он не технарь, врач. Занимался на каком-то семинаре и попал с ребятами. Предложили ему работать в больничке. Странным он оказался врачом. Дело, по словам нашего эскулапа, знал, но совершенно не знал нашей фармакологии. То есть иностранные препараты знал блистательно, а с нашими были проблемы. Это списали на специфику обучения. Ведь после молодые люди должны были вернуться в Европу. Когда-нибудь. Здоровье у нас на первых порах было богатырским. Работы Вале не находилось особой, тем более что как пострадавшему на аварии ему была положена огромная правителъст венная пенсия, которая исправно переводилась. На кой она ему тут?

Прошел еще год, и Валя закручинился. Перспектива оставаться здесь далее не прельщала его. Мы люди служивые и знали, на что шли. Но знали, как оказалось, не все.

На дни рождения собирались по квартирам. Этот дом огромный достался ему, как уникальному человеку, пережившему незнамо что. Чистота эксперимента тре бовалась, да и не хотел никто здесь селиться. Пред рассудки. Боялись какого-то излучения, которое исходит от Старика. Никакого излучения,’естественно, не было, но он так и остался один. На свой день рождения он нас не приглашал, но существовал единый список, составленный по личным делам. И однажды, в августе, мы к нему нагрянули.

— Так расскажи про Барселону… Валентина усмехнулся, но как-то криво.

— Я расскажу вам про другой город. Тот, где я родился, слишком мал и неинтересен.

— Ничего себе, неинтересен.

— Слушайте, камрады, историю про город чудесный и красивый. Жители называют там себя портъенос. Этот город привозили на кораблях многие поколения эмигрантов. Привезли и поставили на берегу широкой чудесной реки. Там живут французы, англичане, испанцы, славяне.

— Ну, это ты хватил, камерадо. Где это славяне живут с англичанами?

— Излагай, Валя. А вы заткнитесь.

— Жители проводят время в маленьких ресторанчиках, в клубах. Издают газеты и журналы на родном языке, отмечают свои праздники, поют свои песни и носят одежду своей родины.

Что-что, а излагать он умел. Ах, если бы иметь тогда простой магнитофон. Но отечественнаяпромышленность еще не освоила эту игрушку. Точнее, освоила, но в узкоспециальных целях. В особых целях.

— И что в этом городе? Пролетариат развит?

— О! Отличный вопрос. Там в хижинах и полуразрушенных домах живут крестьяне, приехавшие из провинций, безработные. Там очень хороший пролетариат. Но главное в этом городе — ночь.

— Ночь не может быть главной. Главное все-таки день, — ввернул замполит.

— Город не засыпает вовсе. Всю ночь открыты кафе, дансинги.

— А что такое дансинг?

— Ну, это как танцплощадка. И после полуночи народу на улицах — как днем. В полдень.

— А как же на работу с утра? Вот бы их в наш городок, в Пермь, к примеру. И чтобы бирку на про ходную сдать не позже семи тридцати. — Дух товарища Сталина еще витал и реял над страной.

— А так и живут. Вечером поспят часа два, потом на гулянку, а перед работой еще поспят. Это народ особый. Такого народа больше нет.

—- А Советский Союз тебе уже не в радость, Валентин? — опять влез замполит.

— Советский народ мне как родной. Я сам советский. Но тот народ особенный.

—- Дайте человеку рассказать, — вступилась за Валю жена лейтенанта Скрябина. Нужно сказать, что совершенно все бабы положили на него коллективный глаз. И во время этих баек так и смотрели ему в рот. Будто съесть его хотели.

— Еще там танцуют танго… Есть такой район, Сантельмо, и танго там единственное представление в ресторанах. Его танцуют отличные артисты. Танцуют и поют.

— А как он, этот город, выглядит?

— По-разному. Но мне милее те места, где беленные известью дома с арками, витые решетки балконов, булыжники, черепица, соборы, площади, скверики. На улицах торгуют, ну как это, подносы такие…

— Лоточники, что ли?

— Вот-вот, лотки. Там продают подсвечники, казенные щипцы, шпаги, кинжалы, картины… Когда-нибудь я вернусь туда.

— Так это Барселона, камрад, или Мадрид?

— Ну если вам так хочется, пусть Мадрид.

Лет через десять, когда разрешили выписывать любые журналы и мы по ползарплаты стали отваливать на это небывалое дело, я наткнулся на слово ^Ансель-мо”. Ведь он сказал тогда “Анселъмо”? Если бы был магнитофон. Как далеко находился этот город от Мадрида! А от нас — тем более.

Я намеревался продолжить отношения с гостеприимным представительством “Юрвитана”, сделать их почти дружескими, но никакого договора, естественно, не заключать. То есть “разболтать” господина Силаева, накрутить и исчезнуть. Цель же — Амбарцумов Леонид Сергеевич.

Впрочем, вполне возможно, что мне не удастся узнать ничего. Эти маклерские конторки умеют хранить свои маленькие тайны. Прочтите хоть сто имиджевых статей — ровным счетом ничего, кроме перечня услуг и надежных гарантий. Я прочел о “Юрвитане” в Питере и Таллине все, что могла предложить пресса. Это — одно из старейших агентств Питера. Появилось еще до переворота девяносто первого года. Количество сделок в то время не могло быть велико. Дело только начиналось. Риск, нестабильность и прочее. Это чисто российская компания, в отличие от других, с совместным капиталом. Офиса своего за прошедшие годы не меняла. Площадь, стало быть, занимает ту же. Из одной статьи я узнал, что офис с самого начала был “заряжен” оргтехникой, программными продуктами, персонал практически не менялся. Единомышленники ранее работали в оборонке. Смело ринулись в бизнес, когда слова-то еще такого не произносил почти никто. Но директор у них поначалу был другой. Амбарцумов появился после. В июле девяносто первого года. Я не испытываю иллюзий относительно чужих денег. В том числе денег пионерской организации. О предстоящей смене общественно-политического строя многие знали задолго до девяносто первого года. Ах как задолго! Кем же был Амбар-цумов в той, мирной жизни? Я мог бы, пожалуй, узнать это в Питере, потратив неделю-другую. Но увы, земля горела под ногами. А здесь, в Таллине все же филиал. Новый, амбициозный, радушный. Даже документов при входе не проверили. А чтобы придать себе солидности, упомянули Леонида Сергеевича. Он человек известный. Член коллегии, автор аналитических статей, не чужд благотворительности. Нет-нет да и мелькнет в телевизоре. Только вот хранит в сейфе дискетку со странным списком, где среди других его фамилия и домашний адрес. Да куда же ты проник, Алябушка?

Была и еще одна зацепка. Город Либава. Там я знал всех, в рамках дозволенного. Но вот Ежова Валентина Ивановича с улицы Я. Судмаля не знал, хоть тресни.

— Пора выбирать позывные. Ты, естественно, будешь Кэт. А я буду Пес. Не хочешь съездить в командировку?

— А кто меня посылает?

— Фронт индивидуального спасения. Вот спасемся и начнем все сначала. Поедем со мной в русский поселок. Рыбу тебя научу ловить.

— Прежде тебе придется научить меня азам конспи-~ ративной работы. Это по списку твоему?

— По нему. Ты человек в законе. С паспортом. Перемещаетесь вы тут по своей Балтии свободно. Съезди в Либаву. Давно не была. Кстати, помнишь, раньше в военкомате работала девица? Имя у нее еще странное для тех мест — Ипполита.

— Полька-то? Знавали такую.

— Может, она помнит, что да как?

— А что я ей скажу? Дайте полные сведения на товарища Ежова?

— Мы это обдумаем. Что-нибудь связное выдадим. Например, к тебе сватается в Таллине Ежов Иван Валентинович. Не тот ли сынок? Что вообще за люди? Ты, мол, ломать да корежить опять не хочешь. Ну что-нибудь в том направлении. Резких движений не делай. Приключений не ищи. Привези мне горсть песка с родины да янтарный камешек. А я пока тут поживу, подумаю. Газеты почитаю. Может, на курсы риэлтеров запишусь. Внедряться так внедряться.

Утром Кэт уехала, обещая вернуться дня через три-четыре, оставив телефон, по которому ей можно звонить в Либаву. Но мне внедриться никуда было не суждено.

Питерские газеты можно было покупать на вокзале, что я и проделывал каждое утро, путешествуя на трамвае “двоечке” минут двадцать. Потом в баре на втором этаже я прочитывал их от корки до корки, снизу вверх и по диагонали. На этот раз чтение оказалось недолгим. “Печальный мортиролог увеличился еще на одно имя, — сообщала молодежная газета. — Вчера в подъезде собственного дома двумя выстрелами был убит журналист газеты „Недвижимая собственность» Виктор Княжнин. Убийцы скрылись на автомашине иностранной марки. Убийство произошло примерно в час ночи, приблизительно в это же время помещение редакции подверглось нападению неизвестных, которые произвели настоящий разгром, после чего подожгли помещение. Судьба охранника неизвестна. Для того чтобы получить пулю, журналисту вовсе не обязательно ехать в горячую точку. Горячей точкой стала вся страна. Ее ждет коллапс”.

Главная газета города: “Виктор был простым журналистом, который не грешил острыми материалами. Да и материалов такого рода, о недвижимости, в нашей прессе в последнее время не появлялось. Предмет этот очень специфический. Покупка и продажа квартир, строительство домов, спекуляции земельными участками — это лишь вершина того айсберга, до основания которого добраться нынешним рядовым и младшим командирам пишущего о недвижимости корпуса не просто затруднительно, а невозможно. Тем более не хочется добираться, так как в последнем случае пишущий может уподобиться некоторому животному под кроной развесистого дерева”.

Специальная газета: “Вот мы и понесли потери. Мы знали Виктора как честного, талантливого человека, хорошо знавшего свое дело…”

— Дай-ка мне, товарищ, джина.

— Товарищи за Нарвой. Вам с тоником или чистого?

— Чистого. Вот тот фужер, до половины.

— Вы пьете действительно не как господин.

— Дайте мне еще бутылку с собой. Буду пить в общественном транспорте. Как он называется? “Гордон”?

В этот полдень я не пошел на прием к служащим “Юрвитана”. Я долго странствовал по достославному городу, где уже был убран снег с улиц, а апрельское солнце даровало покой и надежду многим полноценным и не совсем полноценным гражданам, предавшимся, как и я, праздношатанию. Пропади пропадом список этот дурацкий и поиски не понять чего. Останусь здесь, куплю себе документы, устроюсь на работу, заживу с Катей спокойно и рачительно, а там пусть они все перебесятся, перебьют друг друга, перестреляют. Только вот уже никто не впустит в мой опустевший дом кота Байконура. Сейчас он где-то на чердаке, а может быть, в подвале, грязный и неопрятный, приходит по вечерам к запертой двери, скребется и воет, аки зверь. А дверь наверняка опечатана преемником Струева. Надеюсь, Птица глубоко и надежно укрылся от карающей руки тех, кто бережет… Что они там берегут? Нужно отозвать Катю из Либавьг и выйти из этого дела.

Я позвонил в Либаву из ближайшего таксофона. Никто не брал трубку.

Комната у нее опрятная, вот и салфетки с вышивкою, и накидка на диван, и платья в шкафу. Она уже сложила зимнюю одежду и вывесила платья. Вот это я хорошо | помню. Синее в талию, ниже колена. Пятнадцать лет 1 прошло, а все как новое. Как чудно мы теперь заживем I вдалеке от шумных столиц.

Я позвонил в Либаву еще раз ближе к полуночи.

— Привет. Над всей Латвией безоблачное небо. Пляж | так же бел. И снега почти нет. Привезу тебе самый большой кусок янтаря.

— И побыстрее. Если утренние поезда не отменили, возвращайся немедленно.

— Что случилось?

— Все становится слишком опасным. Дома расскажу. Ты еще не задавала никому никаких вопросов?

— Почему же. Я добросовестный агент. Была у Ипполиты.

— И что?

— Конечно, она ничего не помнит. Только то, что он был приписан к флоту. А у нас в запасе был по обычной категории. Вот и все.

— Все. Я понимаю: ностальгические воспоминания и желание погулять по родному городу, но возвращайся. Ближайшим автобусом до Риги, а там поезд в два часа.

— С тобой что-то происходит?

— Возможно.

— Никакого поезда в два часа больше нет. Есть только ночной. Если хочешь, я посижу у, подруги. До завтрашнего вечера. Даже не пойду никуда.

— Я тебе позвоню в полдень.

— Не переживай. Наше дело правое. Победа будет однозначно. — И она повесила трубку.

Я испугался за нее безумно. Чтобы уснуть, мне пришлось подтвердить предположение бармена с вокзала. Очнулся я в десять утра и тут же побежал к таксофону. Телефон не отвечал.

— Как обычно? Может быть, в граненом стакане?

— Мне кофе, товарищ. Много работы сегодня.

— Работа в офисе? Или на свежем воздухе?

— Вот прочту в газете прогноз погоды, тогда и решу. “Видимо, это простое ограбление редакции, где, по мнению преступников, могли храниться большие суммы рекламных денег. Интересно, что и у убитого Виктора были украдены все личные вещи, часы, бумажник, документы. В интересах следствия — пока не называть возможные причины, но всего вероятней речь идет о криминальной разборке. Сейчас проводится оперативная работа по определению круга знакомств убитого журналиста” .

И тогда я решил еще раз посетить “Юрвитан”. Сейчас по всем подразделениям фирмы должна пройти легкая нервозность. Ведь ждет же меня еще господин Силаев?

И вновь объяли мя воды до глубины души. Потащило под лед, лизнуло лицо холодным языком нежити, положило на плечи мягкие, только в миг смешного прощания становящиеся стальными, состоящими из глумливых хрящей, лапы. По перрону таллинского вокзала, по первому пути, покинув второй вагон, шел Рома. А кабы я знал, так убил бы его вовсе. Приложил бы фомкой наверняка.

Он сонным был еще, едва покинувшим чрево вагона и, как видно, вчера уснувшим за полночь, и я проскользнул мимо и сбоку, не узнанный, но отпечатавшийся где-то там в подкорке, боковым зрением введенный в компьютер под кепочкой. Я остановился возле третьего вагона, за группой из проводников и компашки с сумками, кои они вытаскивали из тамбура и громоздили на асфальт. И тогда я увидел Катю, и воды отпустили меня, и разжались когти, и шевельнулись сочленения лап. Я шагнул ей навстречу, и обнял, и поднял, и отпустил. И тогда перрон стал ступенькой в серебряную галиматью звездных миров. Мы шли с тобой по Млечному Пути, по щиколотку в звездах утопая, а на одеждах пыль была какая…

Я вышел из реальности в иные миры, и совершенно напрасно. Из последнего вагона поезда спустился по ступенькам на суверенную эстонскую землю, скрытую еще не износившимся советским асфальтом, Вальтер. Вереница бывших пассажиров с сумками и без оных покинула перрон, и лишь последние укладывали на тележки носильщиков ковры, потому любитель сосисок и пива в чужой квартире узнал меня, приостановился, достал пачку сигарет и прикурил, а потом взял мотор и установил место моего пребывания.

— Ну, я не стерпела. Решила на него посмотреть.

— Зачем? Ну зачем?!

— Ну, может быть, еще бы что-нибудь узнала. Нужно же оправдывать командировочные расходы.

— Так. Он вышел в халате и в тапках.

— Ох… он не вышел. И я даже не позвонила в квартиру. Там был такой шум. Полиция, понятые…

— Труп…

— Да.

— Как?

— Ну, соседи кругом, люди разные. Говорят, ножом сзади. А перед этим баллончиком пыхнули. Какой-то сильный баллончик.

— Когда это произошло?

— Примерно тогда, когда мы с тобой поговорили. Где-то через час. А я растерялась и не успела к телефону в полдень.

— А потом?

— А потом сидела на берегу. Солнце такое весеннее, жаркое. Так и захотелось искупаться. Правда, лед кое-где. Вот твой янтарь…

Она дает мне камень-окатыш, сантиметров трех в диаметре, внутри жилки и точки.

— Что еще сказала Ипполита? Ему лет-то сколько вообще, Ежову?

— Лет ему так за пятьдесят. Ближе к шестидесяти.

— И что? Он на военном учете был?

— Да… Был, когда военкомат эвакуировался…

— Да он же не должен там быть. Он же старенький. А звание какое?

— Маленькое какое-то, лейтенантское.

— Собирайся, Катя. Кажется, я разрушил и этот дом. Придется нам перейти на нелегальное положение.

— Опять через озеро?

— Если удастся выйти из комнаты, то потом и решим, как быть. Сложи самое необходимое. Документы. А мне нужно немножко выпить. Где-то оставался джин.

Бригада по устранению никогда не станет возвращаться в одном вагоне после окончания дела. Это была бригада, так как Роме одному такое дело не по плечу. Это счастье, если все не так. Но кажется, счастье заканчивалось.

Нас взяли недалеко от дома, теми самыми баллончиками отключили от света, от будущих пляжей и нынешних прогулок.

На этот раз вечность расщедрилась, словно бы выпитый спирт и сожранное мясо были приняты ею как жертва, но тогда Старик с этим домом, озером, молитвами и отчаянием оказывался посредником, и не более, жрущим настоятелем капища, вызывающим миражи. Когда он очнулся под утро и встал испить воды, увидел Алеиду. Шагнул было, но тот же барьер не пустил, хотя и позволил быть ближе к женщине, которая пришла к ним в предгорья после того марша в шестьсот миль, когда не успевали хоронить товарищей, когда уже брали города, но никто не верил в победу. Когда колючие травы кололи ноги, а обувь была не у каждого. Но у каждого было оружие. Ситуация стремительно менялась.

— Что ты хочешь сказать, говори, может быть, я пойму…

Он пытался сложить движения губ, глаз, догадки и намеки знакомого лица, чтобы потом пришло другое и можно было догадаться о третьем.

— Птица? Ведь ты сказала про птицу? Она закивала головой, заморгала.

— Какая птица, Али?

И опять мучительное познание зла. Разговор с призраком. Наконец он понял все. Жоэль. Пятьдесят седьмой год. Тогда у ночного костра, под опрокинутыми звездами, когда текли бесконечные разговоры, он слушал Жоэля. Хотя до него эту историю рассказывало еще человек сто. В тех краях жила птица-ведьма. Стрелявший в нее, пожелавший ей зла или не поверивший в ее существование, оказывался наказанным. Те, кто выходил на охоту за ней, гибли. Те, кто желал зла ей, становились калеками, а те, кто не верил, обретали веру потом, но это была уже не вера, а кара. Тогда с ними был Хоакин. Он погибнет немного позже, и Старик будет свидетелем этого. Да мало ли почему это случилось? Но тогда Хоакин смеялся громче всех, и его располосовало в бою пулеметом, разорвало пополам, в крови были все, кто лежал рядом, но больше не досталось никому ни пули. Тогда они вволю нарезвились, бросая бутылки с бензином в танки, на улицах тихого, выпавшего из истории городка. Старик после того боя стал майором. Это было высшее звание в их маленькой армии. Но Хоакин погибнет позже и в другой стране. При чем тут птица? Но Старик знал, что это она прилетела за Хоакином, вонзила когти в его грудь и вырвала сердце, а пули — это так. Для куража. Для естественности происходящего.

— Она уже здесь, Али? Рядом? — засветился Старик от радости.

— Нет. Нет. Но она близко. Потерпи немного. Она прилетит. И ты еще держись за все это. Цепляйся за чужую землю…

— Но это моя земля. Это теперь моя родина. И озеро, и лес, и кольцо оцепления, и пьяные офицеры, и то, что под землей, в шахте. Это все моя родина. Я так долго жил здесь. А то, что было раньше, уже не вернется, не придет. Я понял это давно, еще когда был открыт коридор и Клепов предлагал бежать. Куда бежать? Зачем? Ночь, революции, кризисы. Все уже было. Как будто. Или нет. Не так. Родина и смерть. Ага. Вспомнил. Родина или смерть. А если это одно и то же? У русских есть прекрасная поговорка. Лучшая поговорка всех времен и народов. На миру и смерть красна. Так вот, Алеида. Но ты подожди, не уходи от меня. Как там сейчас дети? Расскажи мне. А дом? Нравится тебе он? Я многое сделал здесь своими руками. Хочешь, пойдем к озеру? Я сыграю тебе на дудочке. Наш марш. Тот самый, с которым мы входили в столицу.

Но тут он впал в забытье. А когда очнулся и стал прибираться в доме — а разгром после вчерашнего праздника был изрядным, — он нашел птичье перо, серое, с острым концом. Птиц вчера никто никаких не приносил. Николай завалил кабанчика…

Полковник Левашов

Валентин жил с нами уже три года. Он как будто все ждал чего-то. Какого-нибудь волшебного дирижабля, который повиснет над объектом, затем опустится трап, Старик махнет нам на прощанье сверху и полетит к своим чудесным городам. Месяцы шли, но великая стена вокруг объекта все росла и крепла. Я не занимался напрямую научными делами. Моя работа: связь, шифрограммы, принять, отправить, профилактика аппаратуры, ремонт и прочее. Из того, что я знал по обмену сообщениями между Москвой и нашей компашкой, причины аварии так и не были определены с достаточной вероятностью. Существовало по крайней мере пять различных версий, которые основывались на всяких научных завираниях. Условные обозначения, формулы. Почему плазмоид — а так условно называлась эта штуковина — взбунтовался, так и не поняли. И до выяснения осторожничали донельзя. Однако время шло, приказы, о форсировании работ поступали, о нас вроде бы забыли, но потом взялись всерьез. Группа начальников улетела на большую землю, прибыла другая, а мы, секретоносители, хотя никто ни уха ни рыла не понимал в большинстве этих секретов, продолжали ждать окончания контрактов. Самыми осведомленными из нас были несколько офицеров и Голованов из нашего “академгородка”. И, естественно, начальник первого отдела. Заниматься ему тут, по большому счету, было нечем, и он стал, как кот, ходить вокруг испанца.

Ту чушь, которую Валя нес про волшебные города, записывал в книжечку, сопоставлял что-то, пытался вести запростецкие разговоры с нашим пациентом. А кто он, выживший там, где легли все, не ослепший, подвинувшийся умом, но живой, крепкий, связно излагающий? Вдобавок он оказался совершенно классным хирургом.

Я тогда еще порадовался, как здорово учат в наших вузах, а увидев как-то, как он вынимает пулю из бедра солдата после случайного выстрела, понял, что он и тут нам вкатывает шарики. Резать смело развороченную ногу, балагурить при этом, а затем, выпив стакан спирта, сказать: “Л вы боялись?” — мог только человек, оперировавший на фронте. Я же взрослый мужик. Видел всякое. Тогда-то и понял окончательно, что он не тот Валентина. Не настоящий. Особист

Воронин тоже был не лыком шит: запросил с большой земли образцы почерка студента Гонсалеса. Дальше начинается вообще поэма. Ему отвечают: не занимайтесь чепухой, проверяйте соблюдение режима. Тот отвечает, что есть некоторые сомнения по личности одного из вольнонаемных, пациента, студента-медика, который и оказался-то здесь случайно, вместе с товарищами, технарями. Чуть ли не председателю КГБ шлет послания. Наконец прилетает человек из Москвы. Они долго беседуют, почерки сверить невозможно, так как личное дело студента Гонсалеса пропало неисповедимыми путями. Есть какие-то клочки — то ли лабораторные журналы, то ли курсовые работы. Почерк другой, особист ликует, устраивают они Валентину форменный допрос. Но все тихо, без огласки. Наконец чин улетает еще чего-то там проверить, а через неделю Воронина находят скончавшимся от сердечного приступа. Прилетает опять какая-то комиссия, потом другой особист, вместо нашего, я их по именам и не запоминаю. Не люблю эту публику. И все. Отбой воздушной тревоги. Никаких больше допросов, сверок, очных ставок, Валя опять в законе, а это значит, что в Москве у него есть крыша. И так , высоко, что глаз лучше не закатывать и не пытаться разглядеть звезды на погонах. Это что же? Он, получается, за нами за всеми следит? Гонсалес? Иначе зачем он здесь? Я вопросов лишних задавать не стал, но решил тогда, что это мой шанс. Если суждено мне отсюда убыть, то только вот с ним, несгораемым испанским или каким-то там еще гостем. Играет на дудочке. Пьет водку. И все остальное делает как настоящий мужик.

Тем временем после кончины нашего маленького Берии Валя как с цепи сорвался. Баб у нас было человек двадцать, все молодые, все замужем за офицерами, и едва ли. не всех он перетрахал. Все эти истории о могучих реках, солнечных переулках, ночных барах и дансингах делали свое дело. Пока капитан один чуть не со слезами пришел в шалаш в лесу — а окрестности наши мы. поизгадили и на тайгу они уже не тянули — и стал умолять свою половину выйти на свет Божий, и при этом грозил застрелиться. Камрад наш шалаш покинул, оставил их там двоих выяснять пункты брачного контракта, и на этом все закончилось. Но вскоре этот парень притащил к себе телефонистку, и не молоденькую, а старшего сержанта, лет тридцати пяти. Мужик ее, командир взвода Пряхин, недели через две прознал про этот грех, взял автомат и пошел разбираться. Но не таким был Валя человеком, чтобы умирать молодым. Телефонистка вылетела пробкой на свежий воздух, а они вдвоем говорили за жизнь, почти сутки, и, представьте, расстались друзьями. А дальше вспоминать смешно и стыдно. Женщины ложились под него чуть не парами. Тогда-то генерал и запретил приходить ему на территорию части без пропуска. А на закрытом собрании личного состава, не называя имен, произнес грозную речь. Валентин же, поняв, что играет с огнем, а может, по другой причине, прекратил свои похождения и заперся в доме. К тому времени у нас был полный комплект медработников и в его услугах мы больше не нуждались. И сидел он в своем доме год. Оказалось, писал стихи. Толстенная тетрадь лежала на полке. Я слушал. Сначала он писал по-испански, а затем переводил на русский. По-испански звучало красиво и загадочно. А по-нашему выходила нескладуха какая-то. Впрочем, я технарь. Не очень в этом разбираюсь. Вот так-то. Играл на дудочке, писал стихи и ни шиша больше не делал. Только отоваривал свою огромную пенсию в магазине. А там было чего прикупить.

Тонкий тюль оконной занавески трепещет на ветру, хотя это не ветер вовсе, а так — сквозняк. Мои ветра и мои озера закончились, по-видимому. Вот комната, где я лежу на диване. Еще в комнате есть два кресла и столик, на коем пачка газет. И более ничего. Часы мои на месте, запястье стягивает ремешок. Без минуты полдень. Тяжелая, пудовая голова не хочет отрываться от

подушки. Руки целы, ноги целы, гениталии на месте. Встать все же удается. За окном незнакомая местность. Ну естественно — Эстония, вот только какая. И почему-то кажется мне, что не столичная. Этаж примерно пятый. И то хорошо, что выше уровня земли.

— С добрым утром!

Я оборачиваюсь на голос. Передо мной почтенный человек, в хорошем костюме, без пистолета в руке, даже без ножа, не говоря уже о баллончике.

— С добрым утром! — повторяет он. Голос мягкий, невредный.

— Учитывая, что сейчас полдень, — здравствуйте.

— Вы привыкли, некоторым образом, к ночному образу жизни, насколько я могу судить. Следовательно, сейчас для вас раннее утро. Это для меня почти вечер. Все в этом мире относительно. Как вы себя чувствуете?

— За исключением головы, весь организм в порядке. В извилинах же некоторый беспорядок присутствует. С чего бы это?

— Это чтобы не было соблазна к решительным действиям, к побегам, к новому переходу государственной границы.

— Можно, я сяду?

— Вот нельзя. Немного попозже. Дело одно нужно сделать. Пустячок. Что же вы не спросите, что с вашей пассией?

— Она человек и вовсе невинный. Случайный в этом деле человек.

— А что же вы ее не оберегли-то? Ну, спрятались в Катиной комнатке и сидели бы тихо. Жизни радовались. Ведь кто ее знает, сколько осталось?

— Вы же понимаете, что случайный? Вы ее отпустили?

— Да зачем же? Пока несвоевременный и вредный поступок.

— Давайте-ка поставим точки над “i” и палочки над “т”. Вы господин Амбарцумов?

— Естественно.

— Вы совсем не похожи на маклера.

— Ах, бросьте. Что вы можете знать о маклерах? Хотя назвали абсолютно верно. Лукавство вам в заслугу не поставить.

— Я тут почитал кое-что. Точнее, все, что было за месяц в прессе. Ваше интервью на выставке в Гавани, имиджевую статью, справочники разные… Вы как думаете? Всемирный банк станет инвестором сто тридцатого квартала?

Амбарцумов поперхнулся, неприятно посмотрел на меня и снял пиджак.

— Давайте пива выпьем. Холодного, легкого…

— Только не “Балтики”. Какое у них тут? “Жигулевского” нет?

— Есть очень приличное шведское пиво. Посидите тут. Только из окна не прыгайте. И не бросайте в меня подлокотником от кресла…

Амбарцумов выходит, слышно, как на кухне звякает, возвращается с полдюжиной пива и копченой курицей. Значит, меня еще покормят перед концом. Но уже вернулась и окрепла надежда.

— Мы одни тут. Без свидетелей. Будете проказить, я вас просто пристрелю. А вообще, есть разговор.

Я высасываю бутылку пива, взвешиваю пустую на ладони, примериваюсь, словно бы для удара по черепу Амбарцумова.

— Вы хорошо тогда прорвались из поселка. Как, кстати?

— По озеру. На снегоходе “Буран”. Хорошая машина. Ходкая. А до озера по речке, вдоль бережка.

— А сюда-то как? В Ревель?

— В Ревель-то опять по озеру.

— По Нарове?

— Нет. Через Чудское. Едва не утонул. Под лед здорово тащит.

— И в каком же месте?

— В самом широком. Где никто не ждет.

— Суворов вы прямо. Пейте, пейте. Давайте вот курицу начнем. Я тоже не завтракал сегодня.

Я увлекаюсь и подробно рассказываю Амбарцумо-ву все, что касается технической стороны моего паломничества в ту страну, откуда обычно не возвращаются.

— И зачем вам все это? Ну, из дома сбежать, пока суть да дело. Ведь есть же милиция, в конце-то концов…

— Ха… Есть, конечно.

— Кстати, вам повезло. Могли и на сержантов из райотдела попасть у вашего друга. Тогда бы в случае успеха большая статья.

— Можно подумать, что сейчас ее нет. А бензин? А погорелец ваш? А трупы повсюду? Они-то на ком?

— Ну, погорелец-то, он моим и останется. В другой раз будет умнее. Видеть будет. Слышать тоже. Очарование юности только не вернете после таких ожогов. Трупы, они не ваши. Можно свидетелей найти надежных.

— Вы что же, мне домой предлагаете вернуться?

— А почему нет?

— А участковый?

— А что участковый? Искал нестандартное решение ситуации и поплатился. Надо было по-простому. Посадить вас в КПЗ с другом вашим и бить по почкам. Все бы были уже дома, деньги сданы по акту в Сбербанк, дискета прочитана и положена в сейф. Или уничтожена. Поверьте мне, уничтожена. А теперь, что вы натворили? Зачем же было в газету идти? К щелкоперам? К акулам пера?

— Да. Тут вы правы. Дал я маху. Я же потом книжку купил по компьютерам и понял, как Витек нас кинул. Полистал минут тридцать и знал, что он в компьютере оставил текст.

— Не нужно никогда лезть не в свое дело. — И Амбарцумов без замаха, коротко бьет меня в подбородок. Я падаю, катятся по полу бутылочки с пивом. Ножка куриная падает. — Прости меня, парень. Только ты теперь настоящий палач. Ты всех, кто в списке, казнил. Их теперь по одному отслеживают и бьют по всем просторам СНГ и стран Балтии.

Я встаю.

— Садись. Больше не буду. Пей пиво. Закусывай. Заслужил.

Заслужил так заслужил. Сквознячок подбрасывает занавеску, болит прикушенный язык, я пью пиво, ем курицу.

— Кого бьют-то? Кто эти люди?

— Это лучшие из людей, что когда-то были. Это… Вот если война начнется, подпольщики должны быть? Люди наши на оккупированной территории?

— Знамо дело. Так что, я подполье ваше порушил? Амбарцумов ходит по комнате, смотрит в окно.

— Алябьева-то за что?

— За то самое. Вот что. Тебя как бы нет. Исчез. Растворился. Хочешь домой, с Катей? Рыбу ловить? Что ты там еще делаешь? Ну, хочешь?

— Знамо дело. Только кто вы, господин Амбарцумов?

— Я человек из списка.

— А почему живой? Кто тебя должен кончить? — ФСБ.

— Ну ты даешь. А ты-то кто?

— Я тот, кто даст тебе шанс.

— Я против родной спецслужбы не пойду. Лучше убейте.

— С каких это пор она для тебя родная? Ты присягу когда давал? какой стране?

— Было дело. Советскому Союзу.

— Так вот, я оттуда. Из Союза.

— Вместе с бандитами и рэкетирами? Вместе с риэлтерами?

— А ты хотел с райкомом партии и подшивкой газет? У тебя выхода нет. Выполнишь поручение — поедешь домой. Не выполнишь, сбежишь — будешь как пес скитаться, пока не попадешь к ментам. Те уж из тебя веревок навьют, ремней нарежут.

— Что-то не очень хорошо я все понимаю.

— Я теперь засвечен. Успел уехать из Питера. По Таллину даже пройти не могу спокойно. Мы секретное подразделение. Неважно чье. На случай войны или экстраординарных событий. Однажды мы исчезли.

— Что? Все восемьдесят один?

— Нет. Нас было меньше. Людей потом подобрали. Базы-то остались. Тут я тебе остерегусь рассказывать. Может быть, потом. Если будет возможность. Мы исчезли. Нас искали с одного достопамятного года. Очень давно. И по приказу председателя ,КГБ, такого давнего, что ты и фамилии его не помнишь или не знаешь, мы должны быть найдены и уничтожены. Ты со своим другом газетчиком нас и уничтожил. Вместе с Алябьевым пьяным. Вместе с любовью к приключениям. Это моя первая ошибка за всю службу. Я был в городе, когда случилась протечка в офисе, позвали сантехников из- ЖЭКа, те были заняты, пришли другие.

— И Лева.

— Не называй мне это имя. Короче, я пакет с черной наличкой прятал между потолком и декоративным покрытием. Под лепнину. Нашел, собака. И как ловко сунул себе под куртку. В кабинете народу было много. Ты догадался, что в милиции у меня есть кое-кто, естественно, не Струев. А дальше они сказали, теперь уж вы сами, ребята.

— Не верю я вам, господин Амбарцумов.

— А ты не верь. Сейчас я тебя пристрелю и уйду.

— А как же поручение?

— Сам буду пробиваться.

— Куда?

— Есть одно место.

— А зачем же вы своего человека в Либаве кончили?

— Да не мы это вовсе. Нам кое-что забрать у него нужно было. Не успели. А вот тебя встретили.

— А откуда в НКВД нашем знают, что это именно тот список?

— Часть списка они получили. В семье не без урода. Долго рассказывать. Теперь методом простого сопоставления они поняли, что это такое. Ведь за каждой поганой газеткой контроль идет жесткий. Это ты хоть понимаешь?

— Так. А что же мне нужно сделать? Что за щекотливая просьба?

— Вообще, ты прирожденный резидент. Вот подучишься немного, и возьмем тебя в штат. Ты понимаешь, естественно, что сциски эти лежали, ну, к примеру, в титановой капсуле, под метром бетона. А появились потому на свет, что приближается время. День настает. Скоро уже.

— Путч опять?

— Ты присягу давал?

— Давал. И на сборах стрелял из автомата. И гранату бросал.

— Документ подписывал?

— Подписывал.

— А другого никакого нет? — Нет.

— Паспорт у тебя советский?

— Яволь,

— Ты про законы что-нибудь слышал?

— Яволь.

— Я тебе, пожалуй, еще раз по роже дам. А потом пристрелю.

— Да что ты все. Пристрелю да пристрелю…

— Ты, естественно, догадываешься, что есть такие адреса и имена, которых нет ни в каких списках. Они вот здесь! — и он натурально постучал себя по лбу.

— В вашей голове, товарищ Амбарцумов, многое по-мест,ится.

— Поедешь по адресу, с паролем, кое-еще с чем. Доедешь и передашь все. Потом свободен.

— И домой?

— Естественно.

— А вы?

— О нас не думай. — Пока мне придется лечь на такое дно, какого ты себе представить не можешь.

— Что это за город?

— Это Раквере.

— Это еще не дно?

— Не дно, но где-то рядом. Был когда здесь?

— На автобусе мимо проезжал.

— Вот. На автобусе и уедешь. С новыми документами. Какое имя желаешь?

— А мое старое?

— Ты на десять штук хорошо оттянулся?

— Я половину Птице отдал. Чтоб он семью спрятал. А на вторую половину купил кое-что. Реквизит кое-какой. Еще другое разное. Ну, оттянулся немного.

— Я тебе выдам еще пять штук. Под расписку. Командировочные.

— И виза будет стоять?

— Хоть десять. В этой картофельной республике — хоть двадцать пять виз.

— Это что? Я теперь призван в советские подпольщики?

— Абсолютно точно. Когда все закончится, медаль дадим и грамоту.

Городок этот, Раквере, весьма приятный на вид. Мы долго путешествуем с Амбарцумовым по булыжным улицам и по асфальтированным. Поднимаемся на холм, осматриваем развалины замка, пьем пиво в подвальчиках, покупаем газеты. Куда мне без документов и денег? Да если бы и были даже, Катя припрятана в неведомом месте. Я спокоен и уравновешен. Копченые куры со шведским пивом сделали свое дело. Я благодушен и признателен. Вечером привезут мой новый паспорт, где виза, и адрес какой-то, и фамилия. Весна, середина апреля. Остались маленькие формальности. Съездить, куда попросят, передать пакет, который открывать не велено, и назад, к мирной жизни, в ореоле героического приключения, в рамках борьбы с мафией. В мае расчехлить удочки — и на реку. Донок наставить. Весь налим мой. Но прежде Амбарцумов должен привезти Катю сюда, чтобы я не усомнился. Сомнение — великая вещь. Деньги я, по .словам Амбар-цумова, должен получить в аэропорту, перед рейсом. Чтобы соблазна не было. Сомнение сродни соблазну. Они-то и двигают всем, дергают за ниточки, подставляют табурет, а потом выбивают его из-под каблуков.

— Мадам ваша, господин путешественник, будет вам предъявлена в здании аэровокзала, перед вылетом. Это связано с техническими трудностями. Я думаю, вы не будете возражать?

Возражать-то я буду, но что это изменит? Вот и паспорт. Жбанов Сергей Петрович, пятьдесят второго года рождения, фото мое, визы на месте, прибыл из города Перми, убывает туда же. В необъятные просторы загадочного восточного соседа. Виза заканчивается завтрашним утром, рейс сегодня, в девятнадцать ноль-ноль, до Москвы.

— Вернемся на улицу Семинари, посидим перед дорожкой. Кстати, мне понравилась эта квартирка. Не продадите по знакомству?

— Я возьму дорого. Слишком дорого ты мне обходишься. Господин Жбанов.

Мы едем в автобусе до Ревеля недолго, примерно час.

— А сюда-то на чем меня привезли?

— На правительственной машине. Мусоровоз называется.

Я смеюсь долго и отчетливо, впервые за все эти дни.

— Завидую я вам, господин Жбанов. Полетите в такой чудный город.

Путь наш короток и нетруден. Холмы и долины, столбы и мосты. Населенные пункты с чудными названиями. Наконец пригороды столицы и уже позади аэропорт. Вот автостанция и автобус двадцать два. Экономит резидент. Мог бы .и такси взять. Не жаль ему личного времени. Сколько бы сделок провел даже из подполья, нала черного припрятал.

— Кстати, как там Вальтер с Ромой?

— Ждут встречи с тобой. Ты уж постарайся не отклоняться от маршрута.

— Не будет Кати, лягу насмерть, загрызу тебя, Ам-барцумов, зубами. Бензин найду и спалю этот шалман. — , И чтобы угроза звучала явственней, беру Амбарцумова | за лацкан и тащу на себя. Он перехватывает мое запястье, отталкивает руку.

— Очумел? Сейчас предъявят твою пассию. — До отлета минут сорок, рейс все не объявляют, но это ничего. Погода ясная, прирожденные эстонские механики знают свое дело. Амбарцумов спокоен.

— Билет-то отдай. Суточные.

— Спокойно. Перед вылетом. Получишь и суточные, и прогонные, и все остальное. — Он явно обижается.

— Пойдем выпьем, товарищ, — предлагает Амбарцумов.

— На что я выпью? Дай мне денег.

— Я ставлю. Пойдем в бар.

— Я люблю бар на вокзале.

— Если бы ты сидел поменьше на вокзале, не попал бы так глупо и бднозначно в сектор обзора моих людей.

— Случайность. Эмоции.

— Постарайся теперь без случайностей. Мой тебе совет. Выпей.

— Посдавь мне апельсиновый сок ” капуччино.

— Ну, как знаешь. А я выпью.

Мы сидим на высоких стульях в углу, и Амбарцумов вдохновенно вещает:

. — И это теперь у них называется странами. И литвины, и бралисы, и чудь белоглазая. С вильной разговор особый. Мы друг друга резали и резать будем. По-товарищески, по-братски. А вот это картофельное чудо ни в какие ворота не лезет. Согласен? Со всей постыдной геополитикой потом разберутся компетентные органы, а пока ты, как совершеннейший пес, перемещаешься по Северо-Западу, по льду бегаешь.

— Как ты угадал?

— Что угадал?

— Мою агентурную кличку?

— Ха… Я же профессионал. Так вот. Ты перемещаешься цо разным маленьким городам и поселкам, — впрочем, это весьма познавательно. Ты смотришь. Себя показываешь. И целью этих перемещений по преступным государственным образованиям является погоня за призраком. Пока я, Леонид Сергеевич Амбарцумов, не закрыл для тебя внешние границы и не сузил их до диаметра наручников.

Он находится в совершенно благодушном расположении. Пьет мой любимый джин, а я не могу себе этого позволить. Я должен сегодня еще много работать. И работа эта начнется очень скоро.

— Так вот. Ть! можешь возвращаться к печальным полям и долинам отечества и возобновлять некоторым, не совсем честным, образом запасы наличности.

— У меня, кстати, командировочные какие?

— Что ты все о деньгах? Так вот. Возобновлять запасы наличности, чтобы, вернувшись к булыжникам, петушкам на кирхах и своей фрейлен, отыскивать между волнами времени следы призрака и возобновлять погоню. Зачем ты полез в этот список? Отсиделся бы, отлежался, бабки потихоньку стал тратить. А ты их тратишь не так.

— Вот видишь. Теперь ты о деньгах.

— Я — это я. На каждом контрольно-пропускном пункте ты занесен в списки для отлова, а лед уже того… Поехал. Есть локальные льдины, перемещающиеся в нейтральных водах. Слабо? А если ночью, на лодке, через реку, то тоже ничего не получится. Ну да ладно. Вот сядешь в самолет, и последний раз призрак невесомым дуновением ухмыльнется рядом. Хватит жить в ночлежках и общаться с человеческой слизью.

Амбарцумов отхлебнул еще, и его понесло. Он прямо парил над аэровокзалом и оттуда, сверху, втолковывал свой монолог.

— Раньше можно было за смешную сумму промахнуть все три республики и выйти утром в Кенигсберге. Ну что? Слабо им завладеть нашей Пруссией? Слабо. От мертвого осла уши. Вот посмотри направо. Туристы пьют ликер. Это, может быть, из Дании или из Италии. Много разнообразных людей, жадных, лицемерных, рыщут теперь по нашим республикам. Смотреть тут, кроме архитектурных несуразностей, нечего. Но у этих рысаков какие-нибудь бабушки жили на хуторах под Перновом или Ковной. И теперь они делают круги, на предмет ностальгического восстановления прав на собственность в живописном месте. Тут нужен квалифицированный риэлтер. Такой, как я. Вот этот живчик в ковбоечке — совершеннейший образчик Лифляндии. Их. маленькие

страны на Рейне, ни Аппенинах, в Скандинавии несвободны. Европа иллюзорна и пленена. И все эти поиски потерянного времени, среди булыжников, бывшего жигулевского пива с эстляндскими этикетками их последняя никчемная попытка уйти от несвободы. И поверь мне, придет время, и границы для них обретут несколько иное качество. Так тебе чего? Джину или водки? •— Мне еще кофе и ветчину.

— А тоник будешь?

— На кой мне тоник? Ты лучше скажи, как твоя агентурная кличка? Звание? Как вообще-то жизнь? Расскажи. Может, не увидимся больше.

— Какая, к потрохам, жизнь? Я же подводник бывший. Капитан. Мою лодку потопили, продали, сгноили. И не было альтернативы.

— А сколько получил за измену лично?

— За какую измену?

— Ну, ты же теперь маяк капитализма.

— Много ты про маяки понимаешь.

— Ты себе недвижимость купи. На Псковщине. Соберешь там из металлолома батискаф и будешь топить эстонские яхты. Идеолог.

— Напрасно смеешься. Наши люди везде. На Псковщине, в батискафах, на лодках.

— Возьми меня на лодку, хоть раз? Хочу видеть в перископ бывший советский берег.

— Ты его имеешь шанс увидеть с борта самолета. Только не оплошай. Ну ладно. Время заканчивается. Пошли. Зря ты не выпил.

Сейчас все закончится для капитана Амбарцумо-ва. Беспокойный и любопытный, сунувший нос в дела, далекие от недвижимости, и ни черта в них так и не понявший, случайный, фрагментарный ходячий объект пересечет линию государственной границы, предъявив фальшивый паспорт с гордой фамилией Жбанов. И капитан расслабился.

А Катя, вот она, идет сквозь разошедшиеся стекла входной иллюзорной стенки. Сколько раз здесь бывал, не помйю, чтобы подвело реле или механика. Подходишь, стеколки поехали, вошел, и вот они сошлись. Хорошо здесь жили при большевиках. Образцово.

Катю ведет не кто иной, как Рома. Вот он приотстал немного, глядит на босса своего. “Можно пустить”, — сделал тот знак ручкой. Зал-то совсем пустой, только пассажиров человек пять, команда за стойками и у весов да на паспортном контроле и полицейский у колонны. И еще один у выхода, и какие-то люди в конце зала, под лестницей. Продажа цветов и сувениров, само собой.

Она обхватывает меня, шепчет на ухо: “Все будет хорошо, только возьми…” Но уже вплотную подошел Амбарцумов и поодаль — Рома. Глядит нехорошо. “Что взять?” — спрашиваю я глазами. “Что-то”, — получаю ответ. “Где?” — глаза опускаются. Я провожу руками по талии своей верной подружки, ниже, она качает головой, выше, да. Еще выше, вот-вот, сейчас и вот, твердый предмет, но нужно залезть под блузку, да, кивок, и я расстегиваю одну пуговку, другую, рука скользит вниз, Амбарцумов не выдерживает, отворачивается, теперь быстрее, вот он, предмет, умещается в ладони, теперь быстро вынуть руку и в правый наружный карман и перевести дух.

— Ну все, граждане провожающие.

Катю отрывают от меня мягко, но настойчиво, и она идет, открывается выход, закрывается. Где Рома, там и Вальтер. Значит, машина там, у входа, справа, где остальные, и Амбарцумов уедет на ней. Вот только втолкнет меня в помещение таможни и…

— Все. Билет мне и деньги.

— Хорошо. Сейчас получишь. Пусть сперва рейс объявят.

— В туалет хочу.

— Переволновался? Ничего. Бывает. Дело житейское. Облегчись… — глумится Амбарцумов,

Мы идем вниз, налево, он платит за вход, я вхожу в кабинку, а хранитель мой снаружи, моет руки. Похаживает. Больше в помещении никого. • Баллончик газовый, украденный Катей у кого-то из компании. А чтобы украсть, нужны обстоятельства.

Опять в наших комнатах мразь, перевертыши, дилеры, маклеры.

— Дружок. Нам пора. Опоздаешь.

Немного погодя он дергает дверь. Потом сильней. Мы одни здесь. Только бабулька за углом у входа. Я достаю платок, держу его под струей виды, выжимаю, накладываю на лицо.

Амбарцумов срывает хлипкий засов, видит меня,’ стоит, расширив ноги, и наконец делает ошибку. Протягивает руку, чтобы оторвать мою печальную плоть со срамного трона, вырвать из кафельного рая. Я выпускаю, наверное, все, что есть в этом баллончике, в его озабоченную рожу, сдм все же ловлю ртом едкое и кислое, но успеваю дернуть на себя протянутую руку, схватить Ам-барцумова за волосы и ударить “вовремя поднявшимся коленом в лицо, а потом ребром ладони по шее и втолкнуть в кабинку. И закрыть ее. И выйти. Но опять открыть дверь и взять из кармана бесчувственного, уважаемого в прошлом человека пакет, где билет и деньги, а из внутреннего пистолет. А потом закрыть дверь и спокойно выйти.

Машину я узнаю сразу. “Фордик”, тот самый, в котором увозили Альмиру Пинегину. Сейчас там внутри Вальтер и Катя, а Рома — вот он, прогуливается недалеко. Я делаю ему отмашку. Все в порядке, старик. Минутное дело. Шеф разрешает. И пока тот вертит головой недоуменно, подхожу к “фордику”, открываю дверь позади водителя, добродушно наклоняюсь, сажусь.

— А что…

— Гони, сука! — и ствол под ухо, и предохранитель щелкнул.

Потом, уже на дороге, на Нарвском шоссе, приказываю остановиться, выйти из машины, отойти, пересаживаюсь за руль и утапливаю педаль. До Раквере домчим минут за сорок.

Пожалуй, минуты две у нас есть. Я останавливаюсь на двадцатом километре и съезжаю на обочину. Вот конверт для меня. В нем нет никаких денег, нет никаких паролей, нет ничего, кроме списка на восемьдесят фамилий. Того самого, что распечатан на принтере Вить-ком. Но только не совсем того. Амбарцумова в списке нет. И вычеркнуты красным фломастером три фамилии. Ежов Валентин Иванович с улицы Судмаля, в Либаве, Грязное Михаил Михайлович, г. Вильнюс, ул. Карла Маркса, 11, кв. 11, и Архипов Александр Илларионович, г.Таллин, ул. Комсомола… И еще две фамилии. В Тарту и Нарве. Нарва по маршруту. Таллин и вовсе рядом. Там река Эма Йыге, там дорога к озеру. Можно и в Нарву. Присмотреть себе недвижимость. Штуки за три. А когда все закончится, поселиться и жить. Смотреть на русскую крепость за рекой и ловить рыбу. Попросить тут политического убежища. Сдать чекистам списки. Донести на Амбарцумова. Вот он какой мне чудный паспорт приготовил. Вроде бы все в порядке. Печати красивые, подписи. Въездная виза, выездная. Фото мое. Что не так? Львы бегут. Три льва на штемпельке. Национальный символ суверенного народа. Львы. Вот оно. Два льва на выездной. Чтобы любой, самый тупой, таможенник или паспортистка самая легкомысленная увидели. И остановили. И полицейский. Что у вас в карманах? Документ липовый и конверт. А что в конверте? Деньги? А сколько и в какой валюте? Ах нет. Здесь список какой-то. Знакомые все фамилии. Вот особенно господина Ежова. Где-то я слышал сегодня это имя. Не в сводке ли убийств? И уже защелкиваются стальные ограничители степеней свободы на запястьях, и все трупы на мне. Включая самый свежий. Не были в Вильнюсе? А зачем вам туда? Вот он, господин Кравцов, здесь, в городском, к примеру, канале. Или в другом месте. Где вы были в последнее время? В Раквере?’ На улице Семинари держал вас якобы некто Амбарцу-мов, уважаемый человек? Так, давайте посмотрим, что там в квартире. Сейчас и посмотрим, только вот бумажник Леонида Сергеевича проверим. Ключи.

Быстрей соображай, Пес. Вот его паспорт. И фотография его. Деньга в эстонских бумажках, доллары, коих с пятьсот, тысяч триста русских. Это нам. Удостоверение пластиковое “Юрвитана”. Права, проездная карточка на все виды питерского транспорта, включая пригороды. Все.

— Скажи, Катя, как тебе жилось без меня? Как спалось? Пилось, елось сладко ли?

Она молчит, ложится сзади на сиденье, прячет голову.

— Что опекуны? Вальтер, Рома?

— Опекуны пекли блины. Слышал такую поговорку?

— Так. Оба пекли?

— Сначала один. Потом второй. И оба вместе враз. Это после.

Я медленно поворачиваюсь, смотрю на нее. Жила себе мирно и тихо. Сейчас бы была там, где товарищи из списка. Куда они ее повезли бы после? В лес? На свалку? На квартиру какую-нибудь? Оттянуться напоследок?

— Отдохни пока. Ты же прирожденный резидент. Я вот только никудышный. А может, джин всему виной. Ведь предупреждали.

В Раквере все так же упоительно, как и утром. Тихо так. Спокойно. Меня тут во всех магазинах знают, в подвальчиках, в подъезде дома на Семинари. Сейчас вот и придется сходить в эту квартиру на пятом этаже.

— Пересядь-ка, душа моя, на водительское место. Изредка газа добавляй. Вот педаль. Чтобы не заглохло. Я ненадолго. Если не вернусь, выходи из машины. Вот деньги. Больше у меня ничего нет.

Я поднимаюсь спокойно и неторопливо и даже не встречаю никого. Ключ из связки примерно этот. Нет, другой, похожий. Вот и он.

Товарищ Ежов лежит на диване, лицом вниз, там, где я коротал время. Нож среднего размера под лопаткой, кровь натекла. А если не Ежов, то другой человек из списка. Из тех, кто вычеркнут.

Пиджачок его вот он, на стуле. Паспорт гражданина Эстонии. Все-таки Ежов. Пожилой уже человек. Жил себе. В списках каких-то значился. Ну и что, что в списках? Пришел господин Амбарцумов, а у господина Ежова ничего в руках. Ни бутылки, ни баллончика, ни фомки. Поехали зачем-то в Раквере. А может быть, обычная технология. Схватить, накумарить, привезти, как зомби постыдного, бросить. Я оставляю на столе паспорт Амбарцумова, его бумажник, связку ключей, ствол. Мое оружие пока будет другим.

Я выхожу, захлопываю дверь. Тишина и покой в подъезде. Скоро отсюда понесут тело господина Ежова, а потом очень много народу будет подниматься и спускаться по лестнице. И господин Амбарцумов тоже. В его прочувствованных монологах о советском подполье причудливая ложь с невероятной правдой образуют зыбкую и смертельно опасную конструкцию, где я теперь внизу, а. надо мной качается и поскрипывает нечто наподобие строительных лесов. Подниматься наверх страшно и опасно. Если не подняться, не увидеть сверху панораму жестокую и явственную, рухнут стойки и настилы, раздавят. И сегодня сороковой день, как Лева Алябьев упокоился на озере Мертвом. Может быть, это он, пока еще не поднялся, не покинул настырную и пьяную дичь нашу, помог в миг свой последний, душа его, разрывая краткую нить, вывела меня из подъезда, усадила за руль, а двигатель не заглох, и можно сразу на дорогу и утопить педаль, потому что полицейский экипаж уже у дома, и один чин в форме, а двое в штатском идут наверх.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.
- Arsag Ed. Tale for at fa og lade blod kan flyde forandringer Kobe Lady Viagra apotek pa grund af svampev?v slapper af og den akkumulerede blodstrom ind i

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5