Леонид Могилёв «Тройное дно» (6-я страница)

* * *

— Прошу, господа. Не пугайтесь, — обратился Бухтояров к Пуляеву с Ефимовым. — Это всего лишь воинская часть.

Пугаться они разучились давным-давно. Причуды их работодателя и теоретика справедливого распределения доходов принимали как должное, а потому переодевались в военную форму без вопросов и даже с некоторым удовольствием. Офицер занял койку Полуянова, Пуляев — Стасова, а Ефимов — Абрамкина. К их величайшему, однако, изумлению и Охотовед переоделся в мундир и отправился не куда-нибудь, а на кухню. Он стал Саловым.

— Друзья мои, — обратился он к ним за ужином, на котором присутствовали также полковник Адомашин, взиравший на происходящее с ужасом, и капитан Елсуков, пытавшийся балагурить, что у него получалось плохо. — Друзья мои. Эти достойные офицеры — мои хорошие знакомые. У них неприятности. Личный состав, и без того совершенно смешной по численности, отправился в самоволку. В большой побег. А на днях — инспекция. Может быть, даже завтра. Люди посторонние, личного состава не знают. Прием на дипломатическом уровне мы обеспечим. Ваша же задача — немного постоять в караулах, поперемещаться в пределах дозволенного, а если спросят, сказать фамилию и звание. Впрочем, до этого вряд ли дойдет. Вид у вас цветущий. Службу знаете. Еще два молодых человека прибудут с минуты на минуту. Они также надежные люди. Уедет комиссия, вы свободны. Получаете деньги — и все. Впрочем, нужна некоторая осторожность в высказываниях после о характере работы. Потом вернутся из самоволки беглые товарищи, их накажут и вернут в лоно вооруженных сил. А может быть, кто-нибудь и не вернется. Это уже их проблемы. Как вы уже догадались, часть эта третьестепенная, бывший учебный центр ракетных войск и артиллерии. Теперь здесь охраняют только лишь учебные пособия и тренажеры.

После ужина вы прослушаете лекции, для вашего же блага. Потом каждый хорошо затвердит свои новые имена и отчества, звания и прочее и так далее. А чтобы лучше запомнить, как и что, вечером — строевые занятия. Перед отбоем. Отбой не в одиннадцать, а в час ночи. Эти два часа — на неполную разборку, чистку и смазку личного оружия. Прошу, господа, не подвести, а теперь просьба откушать перловой каши с тушенкой и выпить чаю с оладушками. Честное слово, я старался.

Для полного попадания в ситуацию и артистизма перед лицом ожидаемых инспекторов после ужина было устроено построение по всей форме, капитан Елсуков попрекал грязными подворотничками и нечищеной обувью. Офицеру было предписано побриться, почистить бляху и доложить об исполнении через сорок минут. Он честно выполнил приказ.

Вся пикантность ситуации заключалась в том, что по возрасту заместители-фантомы не соответствовали отсутствующим. Поэтому на КПП при входе были «навечно» выставлены молодые люди, доставленные Бухтояровым из недр своего военно-исторического клуба. Почему он не заполнил все вакансии пацанами призывного возраста, выяснилось несколько позже.

Караул устал

 

…Полковник Адомашин в пятницу вечером покинул часть и отбыл в город, к жене и детям. Квартира в Красном Селе, купленная недавно в рассрочку, через облигационный заем, требовала сейчас внимания и рукоприложения. По крайней мере, обои решено было переклеивать. Перед этим Адомашин выпил водки с капитаном Елсуковым, передал ему ключи от сейфа, оружейной комнаты, блока спецсвязи, цистерны с дизельным топливом и складских помещений, а после выпил еще. Потом вышел за ворота, придирчиво посмотрев на находившихся в карауле сержантов Стасова и Полуянова, остался недоволен их внешним видом, но ничего не сказал, а пошел себе по длинной лесной дороге к автобусной остановке.

Капитан Елсуков вышел на свежий воздух, с тем чтобы обойти территорию части, прошел метров сто пятьдесят, тяжело вздохнул и вернулся.

По штатному расписанию здесь должно было служить шестьдесят семь человек, включая его и полковника. В наличии же было восемь. Дело по нынешним временам обычное и житейское. Еще хорошо, что под Ленинградом, а не под Бамутом, а зарплату можно и подождать. Дело их охранное. Бывший учебный центр с тренажерами, установкой для имитации пуска, классами и полигоном был то ли законсервирован, то ли забыт Богом. Впрочем, он не был забыт начальниками, которые умудрились разместить на складе части некие ящики с заведомо неверными надписями и записями в накладных и журналах. Возле бункера с ящиками этими велено было держать постоянный пост и обещано лишение голов и некоторых других конечностей в случае их пропажи.

Елсуков подошел к посту скрытно, что не помешало стоявшему там Абрамкину его своевременно обнаружить и разыграть положенный ритуал с опознанием и паролями. Оставшийся довольным Елсуков отправился в казарму, где застал рядового Славкина за пришиванием свежего подворотничка. Последний, вверенный ему подчиненный Салов, отбывал наряд по кухне. Елсуков, обнаружив, что обход части он уже совершил, отправился и к Салову, где снял пробу ужина. Гречка с тушенкой и салат из свежей капусты. Кроме того, чай и печенье.

В котельной работали вольнонаемные. Туда капитан не пошел, поскольку состоял в конфликте с «кочегаркой». Объяснять долго и неприятно. Он сам был виноват.

Совершив сей обязательный ритуал, Елсуков вернулся в свое личное помещение, в офицерский домик, послонялся и по нему, а после не раздеваясь улегся на свою койку. Пить ему больше не хотелось, телевизор ненавистный не манил, газеты валялись на столе нечитаными еще с прошлой недели. Елсуков закинул руки за голову, отыскал на потолке знакомые очертания пятна, похожего на озеро Байкал.

В двадцать три часа сорок минут рядовой Славкин отправился на пост номер два, то есть к воротам части, чтобы сменить сержанта Стасова. При этом Полуянов должен был еще половину смены оставаться на посту, так как с прошлой недели пришлось ввести скользящие наряды. Рядовые Иванов и Воробьев попали в лазарет по причине пищевого отравления (алкогольного) и находились сейчас в госпитале.

Для того чтобы получить свой автомат, Славкину пришлось разбудить капитана Елсукова. Тот встал, проделал необходимые манипуляции с дверью и ключами, выдал Славкину его оружие и рожок с боевыми патронами, после чего, не запирая дверь, стал ожидать с дежурства Стасова. Можно было оружие каждый раз у личного состава не отбирать, но на этот случай имелись строжайшие приказы. Страна переживала не лучшие времена.

Потом он услышал короткую автоматную очередь с той стороны, куда должен был отправиться сейчас Стасов, а потом еще одну, выглянул в окно и увидел бегущего к нему Полуянова, размахивающего руками и при этом молчащего, с автоматом на плече.

— Капитан, капитан! Славкин, сука, ногу себе прострелил. Кровью истекает.

— Как прострелил?

— Дурак он. Пойдем, капитан!

Настойчивость Полуянова капитану не понравилась. Он этого сержанта-сверхсрочника не любил. Тот давно должен был уйти на гражданку, но пожелал остаться сначала еще на один год при части, потом еще. Когда возникла эта нелюбовь, капитан сейчас отчетливо не мог вспомнить, как не смог бы и назвать причину. Он доподлинно только знал, что Полуянов жаден.

* * *

— Славкина тащи сюда, Стасов пусть остается на посту. Исполнять.

— Капитан, капитан…

— Я что сказал?

— Да тут идти-то.

— Мигом!

— Слушаюсь, — буркнул Полуянов и, немного отойдя, потащил с плеча автомат…

Елсуков упал на пол, перекатился, кувыркнулся и уже под пулями упал за стальную дверь оружейной комнаты, захлопнул ее, ударил по задвижке. Снаружи застучали пули, дверь вспухла стальными ушибами, кругляшами, но выдержала.

Уцелел и Абрамкин, молодой парень из Пскова, услышавший выстрелы на посту и не получивший от капитана ответа по телефону, висевшему рядом на столбе. Тогда он залег за этим самым столбом, вовремя заметил Полуянова и на лицемерные реплики: «Витек, там капитан пьяный балуется, Витек, не стреляй» — прижал сержанта Полуянова очередью к земле, после чего тот отполз из зоны обстрела, с полминуты подумал, добежал до кухни, где половину рожка выпустил в живот Салову, в подвернувшийся под руку вещмешок загрузил хлеб и консервы и, уже покидая часть, на ходу собрал снаряженные рожки мертвых товарищей. Автомат Стасова он еще с километр нес с собой, но, трезво подумав, спрятал его под валежником, метрах в двухстах от дороги, где его и нашли вскоре.

Елсуков осторожно покинул оружейную комнату, шаг за шагом возвращаясь в реальный, но уже так нехорошо изменившийся мир. Он внимательно обследовал все помещения, потом запер входную дверь своего кабинета, пригибаясь, добрался до телефона местной связи на столе и набрал номер 11 — пост на главных воротах. Трубку никто не взял. Тогда он попробовал вызвать Абрамкина, то есть набрал 13. На восьмом звонке тот взял трубку.

— Что происходит?

— Товарищ капитан, я слышал выстрелы. Залег. Потом ко мне попробовал приблизиться сержант Полуянов, и я открыл огонь согласно уставу.

— Молодец. Что теперь? Где он?

— Отполз. Потом я не знаю… А кто стрелял?

— Это Полуянов, кажется, расстрелял пост и пытался убить меня. Слушай внимательно. На время оставляй свой пост и скрытно продвигайся к воротам. Если что, разрешаю Полуянова бить на поражение. Все понял?

— Яснее ясного.

Минут через десять Абрамкин доложил по телефону, что Стасов и Славкин мертвы, одного автомата нет и нет в прямой видимости взбесившегося сержанта.

После этого Елсуков позвонил в котельную, удостоверился, что там все в порядке, и, справедливо решив, что Полуянов уже далеко от части, решил прояснить обстановку. Зрелище разоренной столовой с трупом Салова на полу, обильная растекшаяся кровь с гильзами под сапогами довершили процесс миросозерцания на данный момент. Было очевидно, что дело у Полуянова сорвалось по какой-то причине, которую теперь уже не узнать, пожалуй, никогда. Если он решил покончить со всеми, то можно было выбрать другое, более удобное время. Значит, что-то произошло при смене караула. И после того как это что-то произошло, он и решился на мятеж. Разумных поводов, впрочем, не приходило в голову.

Время тишины приказало долго жить. Нужно было звонить полковнику. Тот примчался в часть незамедлительно. То есть за два часа сорок минут, взяв такси за какие-то совершенно безумные деньги, так как «собственные колеса» на зиму он ставил в гараж, а из части приехать за ним было попросту некому.

После принятия доклада и осмотра последствий уикенда во вверенной ему части полковник приказал Абрамкину оставаться на посту, капитану — прикрыть тела убитых брезентом там, где они остались, увел Елсукова к себе и белыми от ужаса губами повел такие речи:

— Коля, теперь нам конец. Точнее, мне конец.

— Да успокойся ты, Гриша. Эта стрельба стоит у нас от Курил до Калининграда. Ну приедут, ну напишут акты. Ну переведут тебя в другое место. Ну меня переведут. Жить-то дальше надо.

— Ты меня не понял, Коля. Никаких переводов не будет. Меня расстреляют.

— Ты водки еще выпей и успокойся.

— Я скоро совсем успокоюсь. Ты знаешь, что у нас хранится в бункере?

— Изделие 2341. Комплект учебной аппаратуры.

— У нас, Коля, хранятся скрытые резервы. Это не нашего ума дело. Может быть, эти изделия продать наверху хотят, может быть, для будущей войны употребить. Как бы скрыты они от посторонних глаз.

— Какие, на хрен, изделия? По виду как бы…

— Вот что, по-твоему, эти «как бы»?

— Ну, элементы направляющей. Длинные, тонкие.

— Вот и введут мне длинного и тонкого. А может быть, и тебе. Это оружие нового поколения. Ракеты. Портативные и мощные. Высокоточное оружие. В них компьютер. Те же крылатые ракеты, только компактные. Для пуска с нашей установки.

— Да хоть бы ядерные боеголовки. Тебе-то что? Там же все цело?

— Нет, Коля. Не цело. Одной не хватает.

— Так. Уже интересней. И где же она?

— Где, где. В п…де.

— Продал?

— Продал.

— Чтоб квартиру получше купить?

— Да какая разница, Коля.

— Ты вроде бы Родину предал. Кому продал-то?

— Да кому надо.

— Шутишь?

— Какие шутки. Я же комиссоваться должен был. Вчистую. Потом и концы в воду. Те, кто это добро привез к нам, сейчас далече. Они не скоро за своим товаром вернутся.

— Для уличных боев?

— Какая половая разница? А сейчас что? Комиссия ведь будет. Там знаешь сколько крючкотворов? Они ведь все разроют. Я этого гада Полуянова загрыз бы зубами.

— Так что же ты хочешь?

— А вот то и хочу, что молчать. И ты молчи, Коля.

— Гриша, так как же? У нас ведь два штыка осталось.

— Плюс вольнонаемные. В котельной. Это все свидетели.

— И что?

— Свидетели нам не нужны.

— Ты мне предлагаешь Абрамкина «определить»?

— А что делать?

— Я сейчас, пожалуй, позвоню кое-куда. Я, Гриша, ракет не воровал. И убивать солдат своих не буду. Ты уж меня извини.

— А меня?

— А что же делать?

— Ну неужели же мы сделать ничего не сможем?

— В рамках законности — нет. Денег-то много дали?

— Много, Коля. Очень много.

— И еще дадут?

— Что ты сказал сейчас, только что?

— Еще, говорю, дадут?

— Эти уже не дадут. Но есть другие. Как говорится, маркетинг проведен.

— Ты, маркетолог, лучше скажи: Полуянов знал про твои делишки?

— Когда ты был в Приозерске, в санатории, я машину покупателя загонял в бокс. Когда загружались, был только я и люди из Москвы. И точно, на этот раз без Полуянова не обошлось. Тельфера заедают в боксе. Причем оба. Я с ними не совладал. Покупатели тем более. Пришлось Полуянова призвать, у него руки золотые, и он у нас все чинит, ведь он же, Коля?

— Он, он… И что?

— Он догадался, что груз не простой. Пронюхал как-то.

— Дело нехитрое. Кто давал тебе на хранение ракеты?

— Есть один опытный завод в Москве. У меня там с академии дружок…

— Дружок… Ты хоть понимаешь, что вот так, по дружкам, по семейкам все и порушили? Ты же предатель, Гриша.

— Коля, а жить-то как?

— Да вот так. В палатках в чистом поле! Тебя что, палками в армию гнали? Шел бы в торговлю и жил себе!

— Коля, что ты несешь. То ж при большевиках было. В другом измерении.

— Измерение у нас, Гриша, одно.

— Что же делать, Коля?

— Иди ты. Не знаю. Впрочем, есть у меня один план. Дальность какая у изделий? Тактико-технические данные-то помнишь?

— Дальность небольшая. Пятьдесят верст. Она же маленькая, почти игрушечная.

— Так вот, отвезти ее в Москву втихую, заправить маршрут в компьютер…

— Я боюсь, Коля, и без нас заправили…

— Ты кому сдал изделие, отвечай…

— Знакомому одному мужику. Он в городе живет.

— Он что, из иностранной разведки? На них замыкается?

— По всей видимости.

— Ну и слава Богу. У них примерно такое же есть наверняка. Хуже, если нашим кирбабаям. Покупателей твоих не Саидом с Шамилем звали?

И тут полковник пустил скупую мужскую слезу.

— Поплачь, поплачь. Легче станет.

— Что делать-то?

— А ничего. Все теперь зависит от того, как себя поведут Абрамкин и вольнонаемный оператор котельной.

— Коля, давай убьем их.

— Я тебя убью. Я тебя самого убью! Слушай меня внимательно. Никаких нарядов, никаких увольнений. Мы стоим на отшибе. Мало ли что стреляли. Первым делом вольнонаемного, кстати, когда у него смена, утром? Запирай его на губу. Утром садим их с Абрамкиным в автомобиль и везем, как бы для ответа, для показаний. И где-нибудь держим несколько дней.

— Где?

— Да на даче твоей. Продумать только все. Аккуратно. Чтобы они не думали, что арестованы. Ты покупателя своего можешь найти быстро?

— Могу.

— Пусть подключается. Есть сейчас немало отличных частных тюрем.

— Хорошо. Но потом-то что?

— А потом ставим на довольствие других людей.

— Каких еще других?

— Ты что, не знаешь, сколько безработных сейчас? Потом, есть военно-исторические клубы. Кстати, у меня знакомство в одном. Дадут нам людей. Мы с ними проведем работу. Ты им денег дашь. Ведь дашь денег?

— Дам.

— Вот. Мы получаем отсрочку.

— Это что же, ряженые?

— Для них это будет как игра, на всем положенном довольствии. Можем даже больше набрать. Посты выставить. Только, естественно, без боевых патронов. Со штык-ножами.

— Ну а после, после-то что?

— А то, что Полуянов вернется. Он понял, что ракеты левые. Наверняка у этого хозяйственного парня также есть покупатели. Никакой усиленной охраны объекта здесь не предвидится. Ты хоть знаешь, что в боксик можно проникать, не снимая печатей, не трогая замков? Там же крыша разобрана.

— Как разобрана?

— Ити его мать командир! Ты что? Это же все знают! Даже кочегары. А ну пошли в бокс!

Ящики, зеленые, надежные и отчетливые, высококлассное оружие Родины, лежали у стены под брезентом. Всего полковник получил четыре ракеты. Одну реализовал. Оставалось три.

— Гляди, Гриша. Пломбы сорваны и искусно поставлены на место. Следы вторжения налицо. Вот топориком поддевали. Полуянов — высококлассный наводчик расчета. Он же институт почти окончил. По станкам. Ты думаешь, он не сообразил, просмотрев техдокументацию, что это такое? А если не сообразил, то покупатели на что?

В забытом начальниками, но, наверное, еще не оставленном Богом складе лежало блистательное оружие, не поставленное на конвейер, не загаженное прессой, известное немногим. Над ним зияла дырка в небесах.

* * *

Оператор котельной спал свиноподобно во время происшествия, а услышав выстрелы, не придал им значения. В это легко было поверить. Елсуков уволил его, посадив сменщика на двойной тариф и посуточное бдение у приборов. Через два дня нашелся новый кочегар.

Абрамкина Адомашин «уволил» вчистую, отправил обалдевшего от радости домой, выдав проездные, суточные и «премиальные». Естественно, взял подписку о неразглашении тайны — в интересах ведения следствия и с целью не ронять престижа армии. Абрамкин был родом вообще с Курильских островов, и в этом было большое счастье. Адомашин отправил его домой поездом.

Через неделю, которую они провели на объекте вдвоем, отдыхая по очереди, появились из лазарета «алкаши». Их они с Елсуковым отправили прямо от ворот: в командировку в город Тихвин — для возможных закупок продовольствия, чем привели обоих в немое изумление. Командировочные выдали щедро. Тела убитых солдатиков Елсуков с Адомашиным вывезли и захоронили в укромном месте, после чего выпили по бутылке водки, оставшись совершенно трезвыми. Они не стали палачами и затеяли опаснейшую и тончайшую игру, еще не понимая до конца, как выберутся из этой ситуации, что будет с каждым из них и будут ли они вообще топтать эту землю в ближайшем будущем.

Еще через два дня из кузова грузовичка выпрыгивали на плац бомжи «Трансформера».

Время полковника Адомашина и вошедшего с ним в преступный сговор капитана Елсукова то ли начиналось, то ли подошло к концу.

* * *

Он ушел недалеко. Пока не отпустило отчаяние и ужас, все ждал погони. Должны были отправиться за ним «спецы», милиционеры, курсанты, хоть кто-то должен был пойти следом. Тогда нужно было менять лежбище, просочиться сквозь цепь преследователей, до поезда какого-нибудь добраться. Что они, товарные вагоны будут шмонать? Не тот повод. В стране бардак и всеобщее побоище. Одним «стрелком» больше, одним меньше.

Всего в трех километрах от части «лежал на дне» Полуянов. Бывший цех по производству гранул из травы. Целая фабричка. Теплогенератор, воздуховоды, насосы, гранулятор. Он на таком работал в детстве вместе с папашей. Подбирал лопатой травяную муку, тачку катал. Потом доверили и кнопки. Работа грязная, но денежная. Травяная мука — корм для скота. По ночам к папаше подъезжали «беларуськи» с прицепами или легковушки. Несколько мешков — и деньги на лапу. Жили они тогда крепко. Теперь папаша в «челноках» с братьями. Работают по Польше. Про Варшаву они ему писали. «Челночное» дело хитрое. Можно и без товара вернуться, и голову потерять. А в Варшаву он еще поедет. Теперь он уже не сомневался, что капитан с полковником замолчали случившееся. И он знал почему. Для полковника это смерть. Богом забытая часть, в ней боксик, а в боксике такая вещь лежит.

Все произошло, когда Стасов вдруг испугался. Было договорено, что они вместе ночью просто изолируют капитана. Пост снять — дело плевое. Все были бы живы, только связаны и заперты. А потом ищи ветра в поле. Ракеты у покупателей, деньги у них со Стасовым. Уже и паспорта были на руках. Такое он поставил условие. Вот он, паспорток. Чисто сделано. Лицо его, фамилия — Иванов, звать Николай Федорович. Прописан в городе Екатеринбурге по улице Лесной, дом один, квартира двадцать четыре. Интересно, есть ли такая улица там. Скорей всего есть. Подлинный. Чтобы не подставили его под криминальную фамилию, сам заказал себе имя. Паспорт Стасова тоже у него. И деньги. Аванс. А по окончании дела должны были дать столько, сколько папаше за всю жизнь не зачелночить.

Теперь нужно было выйти на покупателей и объяснить им, что дело не погибло. Пока полковник с капитаном в шоке, можно дело доделать. Только нужен телефон, чтобы позвонить им. А вот с этим напряженка. Отсутствие погони могло быть видимостью. Хитрой западней. Капитан — парень с головой. Вполне мог подсказать Адомашину такой вариант. И тогда они вдвоем его вычислят и возьмут. Или он их.

Телефон есть в садоводстве. Если в «гражданке» и аккуратно, можно попробовать. А почему в «гражданке»? А потому, что страшно. Капитан, паскуда, не дался. Да и сам он поспешил. А все Стасов, скотина. Не захотел, так не мешал бы. Патриот. Измена Родине… А полковник кто? То-то же. Интересно, где они заховали трупы? Теперь у полковника один выход. Продать оставшиеся ракеты и бежать. Если капитан ему это растолкует, то все в порядке. Все тихо. А он, Полуянов, сегодня ночью войдет в бункер — и все. Только бы на месте были эти люди неопределенной национальности. Не русские. Ну и что, что не русские? Богом забытый народ. Конец нам. Крестовина. Нужно по одному спасаться.

…С агрегата этого снято все, что можно. Значит, не нужны витамины ни курам, ни поросятам. Потому что нет их больше. И нас не будет. Где это видано, чтобы Россия — без поросят? А в «челноки» он не пойдет. Лучше сразу в петлю. Зданьице, где раньше бригада обедала и переодевалась, сохранилось, только стекла аккуратно сняты, впрочем как и рамы. Здесь тоже взять нечего.

Он вскрыл банку тушенки, долго ел. Хлеба оставалось еще две буханки. На аккуратном костерке, который разводил возле агрегата, в желобе, чтобы, не дай Бог, дым не показался, вскипятил дождевую воду, собравшуюся в пожарном водоеме, согрелся. Потом стал искать старое хэбэ или телогрейку мазутную, которые всегда валялись в таких местах. Нашел за гранулятором штаны и рубаху — ковбойку. Долго вытряхивал травяную пыль, потом переоделся. Автомат спрятал в кожухе охладителя. Там же и рожки. Если не сможет дозвониться, решил уходить. Денег с аванса на первое время хватит. А там будет видно. Но только не в «челноки». А в Варшаву он все равно поедет.

* * *

— Ну что, товарищи офицеры, делать дальше собираетесь?

— А ты что предлагаешь, — спросил Адомашин Бухтоярова, — в бомжи идти? Дашь мне работу и крышу над головой?

— Дай ему работу. Я за него ручаюсь, — съязвил капитан.

— А ты, Коля, что? Думаешь, отмажешься?

— Естественно. Мы теперь не веревочкой даже связаны, а едиными капиллярами.

— Что личный состав? Надежные люди?

— Один офицер — ракетчик, второй — наводчик, стало быть — второй номер расчета. Третий просто смышленый.

— Ты мне что, боевой расчет привел?

— Вот именно.

— Это не понадобится. Уходить надо. Только изделия вывезти в надежное место. За ними ведь серьезные люди придут.

— А что же ты, Гриша? Как объяснишь отсутствие одной ракеты?

— А никак. Я в накладных не расписывался. Скажу, что украли. Потому и перепрятал. Только вот куда?

— Ты, Гриша, большие деньги получил? — решил уточнить Бухтояров.

— Да дались вам эти деньги!

— А хочешь еще одну ракету продать?

— Ты, что ли, купишь?

— Я.

— Иди ты…

— Сколько хочешь?

— Нисколько. Нужно вывозить их. Только вот куда? На торфоразработки? И закопать?

— Условия хранения соблюдать нужно. Головные-то части есть?

— А то. Хранятся отдельно. Как и порох.

— Ты расскажи, как она работает?

— Да просто она работает. В ней компьютер. Картинки местности закладывают заранее. Панорама, район, сектор, здание. Хочешь — в форточку влетит, хочешь — в трубу печную.

— А если без картинок?

— Можно и без картинок. Просто как артиллерийский снаряд. Тогда не очень точно. Поправки разные. На вращение Земли, на ветер, на влажность. А также температуру, координаты местности надо знать. И кое-что еще. Ты, случайно, не стрелять ею собрался?

— Собрался.

— Ею далеко не выстрелишь. Километров на шестьдесят.

— А если без картинок надо попасть? Как тогда?

— Я же сказал, что в ней компьютер. Можно датчик поместить на объекте, куда стреляешь. Или рядом. Попадет, как в рублевую монетку.

— А датчики у тебя есть, Гриша?

— У меня все есть.

— Так скажи цену.

— Я бы тебе продал. Только к ней еще и меня нужно. Или кого другого. А куда ты, к примеру, выстрелишь?

— А это мои проблемы. Добрые люди не пострадают.

— Коля, он правду говорит или шутит?

— Гриша, я про эти штуки-то давно знал. Только не думай, что стрельба эта — мой сценарий. Полуянов человек больно жадный. И если бы ты тогда не прокололся, ты бы следующую нам с Бухтояровым продал.

— Ты что, Коля, шпион?

— Нет, Гриша. Я партизан. На своей собственной земле. И мне идеи его бомжатские душу греют.

— Мне кажется, что я схожу с ума.

— Ты, Гриша, не сходи. Прежде чем о коммерции думать, нужно от Полуянова отбиться. Его сегодня в садоводстве видели.

— А ты почем знаешь?

— А я туда людей поставил.

— Каких таких людей?

— А вот его людей. Из «Трансформера».

— Это что, заговор?

— Называй как хочешь. Не продашь ракету — возьмем силой.

Тут полковнику Адомашину стало нехорошо.

* * *

Покупатели идти в бункер вместе с Полуяновым отказались. «КамАЗ» свой поставили в пяти верстах от части, ему повесили рацию на пояс, дали пистолет с глушителем. Три человека. Смуглые, а акцент как бы прибалтийский. Ничего не понять. «КамАЗ» наш, питерский, если верить номерам.

В части должны были оставаться сейчас полковник с капитаном и еще от силы трое. Могли вернуться двое алкашей из больнички. Только как им граждане начальники объяснят отсутствие их боевых товарищей? Впрочем, набрехать можно всякого. По ночам полковник, наверное, сам сторожит свой бункер. Капитан в штабном домике. И двое на часах при входе. С таким стволом это для него не проблема. Проблема в капитане. Он хитрей всех. Значит, нужно идти к домику и кончать капитана. А потом тишь да гладь.

К территории части приблизился скрытно. С час лежал за соснами, возле входа. Никто за это время из домика не вышел, но свет там горел и силуэты мелькали. Значит, дома алкаши. Откачались. Их можно уложить в последнюю очередь. Когда машину вызовет, тогда и уложит. Не повезло мужикам. Да и не мужики они вовсе. Кишка тонка. Не тянут они на мужиков.

Он отполз со своего «НП», переместился в низинку, обошел часть с тыла. Там в заборе дыра. Какой же забор без этого дела? В нее, родную, они и ходили в самоход. Кирпичи аккуратно вынимаются. Под ними подкоп, прикрытый деревяшкой. А с той стороны забора бочки из-под соляры. В один ряд. Не может же капитан его здесь сутками ждать? Да и почем они знают, что он вернется? Они думают, что он давно в товарняке катит.

Полуянов осторожно вынул кирпичи, убрал поддон, проник в лаз, почувствовал головой железо порожней бочки. Аккуратно поднял ее сантиметров на пять, осмотрелся. Чисто. Тогда он всеми десятью пальцами приподнял бочку, отодвинул, протиснулся весь. Чисто и пусто. Метрах в пятидесяти столовая. От нее до штаба еще сто метров, но уже по открытой местности. Вот тогда будет страшно. Но столовую тоже нужно вычистить.

Он дернул дверь черного хода, ту, что вела на кухню. Дверь была открыта. Глубоко вдохнув и выдохнув, он, как шериф в американском фильме, шагнул в помещение, широко расставив ноги и двумя руками держа пистолет. Никого. Чистота, порядок, свет горит — и никого. Плита теплая. Ужин готовили недавно господам офицерам. Интересно, кто? Кастрюли вымыты. Съедено все без остатка. Хлеб — вот он. И тушенка. Стоят банки. И капуста на столе. Три вилки… Полуянов пощупал рукой чайник, убедился, что он не очень горячий, попил из носика.

Осторожно выглянул через раздаточное окошко в столовую. И там свет горит. И там никого. Ну и славно. Вышел через главные двери и спокойно так, не прячась, пошел себе к штабу. Пойди, узнай ночью, кто там идет. Может, солдат до ветру.

* * *

Горит свет в окнах штаба. Ходить вокруг и заглядывать — безумие. Нужно входить и стрелять. Полуянов дергает дверь, опять, по-американски, вламывается в коридор. Свет. И никого. Первая дверь. На себя. Ствол вперед. Никого. Что-то недоброе шевельнулось в извилинах жадного убийцы своих товарищей и командиров. Но тут же он загнал это недоуменное предчувствие подальше. Еще одна комната, а там и оружейная. Это слева. А справа — столик, еще правей — тупик с туалетом. Так и нужно дальше двигаться. Ничего не пропуская.

Полуянов обошел весь штаб, пнул дверь стальную с замком ригельным. За ней — оружие. Да не то, что требуется. То, что в бункере, стоит всей этой комнаты. И полковника с капитаном в придачу. А если они уже продали? Быть этого не может. Они сейчас на дно легли. Соображают, что дальше делать. Коли расстрел его покрыли, значит, пойдут до конца. Ноги будут делать или попробуют отбрехаться. Или откупиться. Скажи такое кому лет десять назад, с хохоту бы передохли.

Оставались котельная, казармы и боксы. Кочегар пусть живет. Он и не высунется. А интересно, как они с ним поступили? Да никак. Спал он себе и ничего не видел. Для вольнонаемного такая работа — рай. Закроют часть — конец котельному промыслу. Никаких тут поселков, никаких подсобных хозяйств.

Если бы Полуянов решил зачищать казарму, он бы уже вернулся из мира иллюзий на грешную землю. В казарме его ждали. Но он прежде отправился к боксам. И никого там не обнаружил. И это ему уже не понравилось. Горели фонари у входа, висел на столбе телефон — и никого. Тогда он все же решил идти к казарме. Решил не оставлять в тылу никого.

— Руки вверх, сучонок! — Это как из-под земли появился полковник Адомашин. Автомат на пузе, палец на курке. А капитан — вот он. Выходит из-за боксика. Тоже во всеоружии. Все, что ли?

Гранату эту он давно приберег. Носил с собой все эти дни, даже в садоводство. Она на ремне висит, на колечке, под кителем. Сдергивай, бросай и падай. Только вот не успеть. Раскроит капитан снизу доверху. Лучше бы в «челноки»…

Полковник первым подошел, ствол в спину ткнул, зашарил левой рукой по кителю, нащупал пистолет, полез за ним. Капитан так бы не оплошал. Локтем подбросил Полуянов ствол, повалился одновременно, так, чтобы прикрыться от капитана полковником, гранату сдернул, секунду держал в руке, пока перекатывался, — и полковнику под ноги, а сам броском вправо, еще перекатился, закрыл голову и, едва схлынул жар упругой ударной волны и прошелестели рядом осколки, побежал. А капитан — вон он, сбит с ног, но жив, автомат нашаривает. Через забор Полуянов перескочил уже под пулями. Но опять повезло.

Задыхаясь, проскочил пять верст, по пути заклиная тех, что в «КамАЗе», подождать, ведь полковник убит, капитан ранен, и теперь они легко навалятся и доделают дело. Вот он, «камазик». Не ушел. И мужики здесь.

— Мужики, заводите двигатель! К части! Двое там только. Двое малолеток. Задушим!

— Тебе деньги дали, мужик?

— Дали. Скорей! Нужно быстро!

— А ты дело не сделал? Опять шум, стрельба. Ты уж извини. Верни-ка аванец.

— Как? А ракеты?

— Деньги с собой?

— Нет, — соврал он.

— Тем хуже.

Одна пуля раскроила ему череп, другая вошла в сердце. Этого было достаточно. Потом его обыскали, забрали паспорт и деньги. И все. Нет никакого «камазика». Как не было.

Через час появились Бухтояров и Елсуков, осмотрелись, потом уложили тело Полуянова в брезент, завернули и увезли…

* * *

— А вот теперь всем нужно разбегаться, — подвел итоги последней кампании капитан Елсуков.

— Не разбегаться, а отступать на заранее подготовленные позиции, — ответил Бухтояров.

— И конечно же вместе с ракетами.

— Нам, Коля, нужна только одна. Мы же не собираемся воевать. Установка на ходу?

— Если бы так. А если бы на ходу, то что ты имеешь предложить?

— Есть у меня хутор один на примете. Километрах в ста двадцати от города. Стало быть, в сорока отсюда. Час ходу. Там коровник. Габариты впишутся. Там она побудет до часа «X». И когда же Анна Глебовна дает концерт?

— Через десять дней.

— Нужно хотя бы две имитации пуска. Один я не потяну.

— Возьмешь Офицера с Пуляевым.

— Это невозможно. Нам тогда человек сто народа нужно с танками. Кстати, автоматы возьмем.

— А мне теперь все равно под расстрел идти. Не отмажешься. У меня двадцать стволов подотчетных. Патронов три ящика.

— Вот это мы заберем на остров. Чтобы продержаться хоть немного.

— Думаешь, найдут?

— А тут и искать нечего. Если Зверев на нас вышел, то следует и других ждать.

— И что Зверев?

— Да ничего. Ждет меня на базе. Для ужина. Или для пикника. Черт его знает.

— Именно что черт.

— База — это не аксиома. Наше дело создавать базы, терять базы, пустить ракету, воткнуть иглу с цианидом или написать письмецо. Но все это должно сложиться в четкий рисунок, как стеклышки в калейдоскопе. И тогда вместо бурых осколков и наплывов увидим прекрасный витраж.

— Меня твоя образная речь временами утомляет.

— Хорош у нас сценарий?

— Однако грузиться нужно. Покупатели-то полуяновские вернуться могут. Тогда не устоим.

— Тогда бери Офицера и Пуляева и машину делайте. Две ракеты заберем. Две порежем автогеном. Искалечим. Боевую часть демонтируем до состояния хаоса. Твой-то «камазик» грузовой на ходу?

— Этот бегает.

— Ну вот. Хорошо бы ночью выйти.

— Выйдем.

Конец семьи Анны Емельяновой

 

Время шло, Бухтояров не возвращался, концерт Емельяновой был назначен на послезавтра.

Никто не тронул личных вещей Зверева, никто не покушался на его собственность и свободу. В принципе он мог бы, умудрившись, покинуть бункер. Как-то переплыть протоку — она неширокая, потом следующую, там деревья, и так потихоньку отогреваться, двигаться, и если не подохнуть, то в некотором отдалении от сего нелюбимого окрестным Населением места встретить рыбаков. Только вот вода ладожская холодна. Можно попытаться отыскать плавсредство. Если пошататься по острову, наверняка можно найти нечто вроде лодки разбитой или плот собрать. Только вот дадут ли те, кто снаружи?

Зверев спросил Лешу, можно ли ему смотреть в перископ, для разнообразия, и получил утвердительный ответ. Он часами теперь наблюдал течение облаков и устремленное в вечность движение этого то ли озера, то ли моря. Сектор наблюдения был ограничен. Это не был наблюдательный пункт в классическом понимании. Это был командный бункер. Просматривался вход в протоку, острова слева и справа. Если повернуться вокруг оси на табурете, то можно было увидеть плотные ряды сосен, и ничего более.

Зверев шатался по помещениям, был и в комнате радиста. Опять же не был изгнан, а посмотрел, как тот слушает эфир — музыку, наверное, какую-нибудь. Радиостанция старая, американская, ламповая. Приемник очень чуткий. Передатчик — всем на зависть. Военная вещь. Как уцелел, непонятно. Кроме Леши и Ивана, на станции этой никого. Зверев мог бы поверить, что Бухтояров занят трудоустройством Пуляева и Ефимова, возвращением их к честному труду, без бизнеса и сыска, если бы не накатывал этот концерт в «Праздничном», окруженном чуть ли не танками, и если бы не крепло предчувствие, что Охотовед и теперь добьется успеха! А ведь он же не сказал, что это его рук дело. Только произнес проникновенную речь. И не более…

Ночами Зверев слушал музыку в эфире. Чем ближе было выступление упрямой бабы, тем более явственными становились признаки реанимации приказавшей было долго жить попсы. Зашевелились, задвигались, зашевелили усиками.

Еще Юрий Иванович полюбил считать деньги в своем дипломате. Это были ничьи деньги. Он решил поделить их на три части. Себе, Пуляеву, Ефимову. Пусть едут в Астрахань. Кто там хотел из них? Уже трудно вспомнить. Пожалуй, он и сам не прочь туда отправиться. Если удастся уйти с этого острова. Покинуть бункер. А зачем его покидать? Вскоре Охотовед расправится с очередной компанией артистов, добьет лучшую певицу всех времен и народов контрольным выстрелом в затылок, вернется и отвезет его на материк. Так-то вот. Да не может этого быть! И что такое Телепин? И где он? И зачем были эти головы в моргах, мальчики эти спившиеся? Ведь что-то хотел от него Телепин. Давал какой-то след. И след этот привел на остров этот секретный. В бункер. А Вакулина в морг. Такие вот интересные следственные действия.

Впрочем, была еще одна вещь, которая вначале не привлекла внимания Зверева. В дипломате Вакулина она лежала просто так. Без клочка бумажки, приколотого скрепкой. Все копии и подлинники документов, вынесенных из конторы, тот идентифицировал и обозначил этими листочками. Иначе он не был бы Вакулиным. Вещью этой была брошюрка тоненькая. Называлась она — «Тактико-технические данные изделия номер… серия…». Речь в ней шла о ракете. Зачем она оказалась у Вакулина, было Звереву неведомо, но уж никак не могла иметь отношения к делу Охотоведа. Так он думал. И этой ночью, пересчитывая свой наличный капитал, прикидывая, как будет его и на что тратить, распотрошил зачем-то пачечку сотенных, сложенных им лично и прихваченных бумажной полоской и скрепкой, нашел еще один листочек. Тот, что должен был, очевидно, быть пришпиленным к папке с тактико-техническими данными. Потому что все остальные были на месте! И на этом листочке написано было вот что: «Найдено в военно-полевой сумке, при обыске в комнате, незаконно сданной комендантом общежития на Канонерском острове. Дом сорок четыре». Вот оно!

Так и работали они вместе. Зверев на грани психопатологии и интуиции, а Вакулин на земле, в мусорных урнах, с бумажками, и все у него отлажено было и запротоколировано. Но никакого парения духа. А совместные их усилия давали результат. И в первый же раз работы в одиночку Юрий Иванович Зверев обкакался жидко и неприятно. Не смог толком осмотреть дипломат, принятый из рук убитого своего товарища. Вечный позор и ненависть. К самому себе. Только вот что общего у Бухтоярова с ракетами? А впрочем, почему нет? Пожалуй, только ракетой, такой вот, и можно расстрелять «Праздничный». А почему нет?

Зверев в холодном поту перелистывал паспорт этот военный. Дальность поражения шестьдесят километров. Блок управления. Вот еще книжечка. Подробное техническое описание. Дата приемки представителем заказчика. Свежее изделие. И, насколько мог понять Зверев, серьезное. С электронной начинкой. До концерта оставалось совсем немного времени. Но там же фанатов будут тысячи! С ними-то как? Ведь это же война! И тут всплыли в мозгу, раскалившемся и заболевающем, слова Хоттабыча о Телепине и Третьей мировой войне…

* * *

— А что, Леша, может, нам водки выпить? Устал я ждать Охотоведа.

— Вообще-то я не хочу. Вообще-то я на просушке.

— Леша, давай выпьем. Тоска мне в вашем подземелье.

— Терпи, мужик. Охотоведыч приедет, повеселимся. Пока он хозяйство свое обсмотрит…

— Да ты не пей, мне выдели стопку. Чо жмешься-то?

— Да не жмусь я. Уху холодную будешь?

— Достали вы меня вашей ухой.

— Тушенка еще есть.

— Давай тушенку.

Леша порылся в шкафчиках, достал огромную какую-то банку. На этикетке — кенгуру.

— Это что? — поинтересовался Зверев.

— Что видишь. Австралийская. Охотоведыч привез от вояк. Лучше нашей.

— Иди ты. Лучше нашей не бывает.

— Австралия страна уникальная. Попробуй! — Леша протянул на ложке мясо, симпатичное на вид.

— Ты мне выпить дашь? Обезьяну еще нашинкуй!

Леша ушел в радиоузел, вернулся с бутылкой без этикетки, заткнутой бумажной пробкой.

— Это что?

— Это спирт. Чистый. Пищевой. Меняли три к одному на технический. Поэма.

— А технический где взяли?

— На аэродроме. У летунов.

— И что? Всем дают?

— У нас парники. Бартер. Думаешь, одни торфа и бункер?

— Ничего я не думаю. Он неразведенный?

— Нет, конечно. Я чистого скушаю. А ты?

— А я плесну водички. Немного.

Тушенка оказалась необыкновенно вкусной. Они выпили полбутылки спирта, размякли. Леша затеял чай.

— А Иван чего?

— Он не будет. Можешь не приглашать. Да и я-то не хотел.

Из разговора с благодушным Лешей Зверев понял, что Бухтояров имел обширные и разветвленные знакомства в области, в основном на побережье и немного вглубь, со многими воинскими частями. Поставлял им овощи. Они расплачивались когда деньгами, когда списанным обмундированием, когда и кое-чем из техники. Катерок этот, например, был на балансе одной из частей в районе Приморска. Это уже далеко не озеро. Это вообще Балтика. Но коммерсант Бухтояров катерок получил и пригнал сюда. И если бы Зверев знал, что еще являлось предметом его сделок… Упоминал Леша и ракетчиков. Якобы с ними плотно работал Охотоведыч.

В последнее время здесь находились два ракетчика в запасе. Кадровый Офицер и Пуляев. И может быть, это и послужило ему в конечном итоге пропуском сюда. Ведь ракету купить и вывезти, скажем, реально. Примеров тому масса. Но стрелять по родному городу военные не станут. Может быть, и станут, если начнется настоящий убойный переворот. Тогда они сорвутся с болтов. Сейчас нет. Значит, отставники-наемники. И возможно, Пуляев сейчас присутствует, сам того не понимая, на тренинге. Где-нибудь на опушке военно-исторический клуб работает ради разминки с оперативно-тактической установкой. Якобы с болванкой на направляющей. Имитация пуска.

Частоту, на которой работал приемник их пульта в родной конторе, Зверев знал. Приходилось участвовать в деле, когда выходил на свое родное учреждение через радиостанцию, и именно армейскую. Те, что в городе, на машинах, далековато. Мал у них радиус. Говорить с незнакомыми мужиками из Приозерска — губить дело. В конторе-то Зверева услышат. Но ему не нужен был монолог. Ему нужен был разговор с генералом, если тот еще жив. Или с тем, кто сидит сейчас в его кресле. Для того чтобы выйти в эфир, нужно отключить Лешу и Ивана. Это нетрудно. Почему же Охотовед оставил его одного с мужиками, которых он может завалить просто и непринужденно? Или Охотовед хочет, чтобы он так поступил, или он действительно отлучился ненадолго, но сгинул. Это вероятней. Не стал бы он рисковать так. Все-таки бункер — надежное место. Такими помещениями не бросаются. А если решено бросить? А если Охотовед вообще не имеет отношения к убийствам? Если это глумление такое искусное? А вот идет ракета по направляющей, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, еще быстрее, и вот она в небе, поводит умным рылом, ищет цель. Вспомнив глаза Офицера, Зверев решил, что, тот не промахнется. Уложит этот снаряд точно в парадный вход «Праздничного».

* * *

Валить своих нестрогих сторожей Звереву не пришлось. Ночью, когда он, тихо ступая босыми ногами, по коридору бункера добрался до комнаты радиста, то обнаружил дверь незапертой и обрадовался. Чего от него запирать эту дверь? Нет никакого Юрия Ивановича Зверева. Он убит и кремирован. Хоть SOS шли, хоть подсос. И никакого генерала с этого ящика не вызвонить. Будет только недоумение и испуг.

Сексот Онуфриенко баловался рацией, сидел по ночам, ловил чужие голоса и места проживания. Потом, записав в журнал время и позывные, высылал открытку. Получал в ответ аналогичную. Относил в спорткомитет или куда там они их носят, повышал показатели. Имел первый разряд по этому смешному спорту. Жив ли он сейчас, сидит ли возле своего ящичка, где морзянка и хрипы? Да не добраться ему до Онуфриенко. Оставался только призрачный вариант с генералом.

Зверев осторожно прикрыл дверь, включил ночничок над аппаратурой, сообразил, какие ручки повернуть. Зажглась зеленая панель, ожил эфир. Потом включил передатчик. Пощелкал переключателем, освоился. Антенна над бункером была, как он запомнил, основательная. Интересно, с кем беседовал отсюда Охотовед, он же Бухтояров, он же некто, спустившийся из своего рая в их преисподнюю. У каждого свой ад, рай, свои транзитные станции и нет никакого всеобщего конца света. Для каждого человека, дома, города грядет свой час, и длится это от сотворения мира. Вот в чем дело.

Зверев выставил нужную частоту, немного поправил тумблер. Пульт был на месте. Началась скороговорка дежурного, Стрепетова, раскладки по экипажам и группам. Частоту эту знали, несомненно, и в бандах, офисах, банках. Она менялась регулярно, без определенной системы, но снова найти ее было делом техники. Сейчас на многих аппаратах сидели специалисты самого высокого класса, слушали переговоры их конторы, анализировали, вели записи в журналах. Обычная оперативная работа. Разведка и контрразведка. Важно было в пылу и на бегу не говорить лишнего в открытом эфире. Такое случалось нередко и становилось предметом въедливых разборок. Иногда случались вещи и похуже. Были и сокровенные частоты для узкого круга лиц и обстоятельств не совсем простых. Но и Юрий Иванович Зверев был не совсем простым работником. И контора его вынуждена была давно, как черепаха в панцирь, прятать самое важное и необходимое для своего выживания. Не было уверенности в соседе справа, слева, в начальнике сверху и сотруднике там, где предполагался низ. Они выживали на рефлексе, на инстинкте.

* * *

— Я Кинолог. Прошу связь. Как слышите? Прием. Я Кинолог, прошу связь.

Там, на секретном от большинства сотрудников его конторы пульте, который и расположен-то даже в другом помещении, на спецквартире, осторожное молчание.

— Повторите. Я не понял.

— Кинолог просит связь с Океаном.

— Не понимаю. На каком вы объекте?

— Я жив и захвачен в плен. Я на одном из островов в Ладожском озере. Прошу срочно связь с Океаном.

— Вас нет в списке.

— Я есть. Пусть он сам решит. Он разберется.

— Выходите на связь через пятнадцать минут.

— Я не могу ждать так долго. В любое время меня могут отключить от передатчика. Дайте Океан.

— Ждите… Я попробую…

Дверь в радиорубку Зверев запер изнутри. Но можно ведь просто антенну сверху порушить — и вся недолга. Но никто не ломится, не бежит по коридору. Тишина. И оттого страшно и обреченно светится зеленая панель передатчика.

— Кинолог, ответьте. Океан на связи.

— Спасибо… — И уже открытым текстом: — Я — Зверев, Юрий Иванович. Я жив. Важное сообщение.

— Юра, я слушаю. Где ты?

— Остров на севере Ладоги. Примерно сто километров от Валаама. Точное место определить нельзя. Затруднительно. Есть зацепка. Здесь был финский командный бункер, потом испытательная лаборатория после войны. Остаточная радиация. Кто-то должен быстро сообразить. Местные зовут этот остров Поганым.

Информация по готовящемуся убийству Емельяновой и остальных артистов. По всей видимости, по «Праздничному» будет нанесен ракетный удар. Оперативно-тактическая ракета нового образца. Дальность эффективная: шестьдесят километров. Нужно немедленно проверить все воинские части, даже не имеющие прямого отношения к артиллерии и ракетным войскам. Организатор и вдохновитель — генеральный директор «Трансформера» Бухтояров. Сейчас он, видимо, находится на пусковой площадке или готовит ее с офицерами. Конечная цель всех акций по уничтожению артистов — дестабилизация политической обстановки. Перелом политической ситуации. Есть структура, выпущенная всеми из виду, отмобилизованная и оснащенная, готовая к возможному захвату власти.

— Что за люди, Юра?

— Это не объяснить так просто. «Зачищайте» все подразделения «Трансформера». Все реабилитационные лагеря, все военно-исторические клубы. Нужно взять всех. Потом разбираться.

— Когда пуск?

— Наверное, во время концерта. Когда же еще?

— Юра, как у тебя ситуация? Продержишься пару часов?

— Трудно сказать.

— Мы начинаем, Юра. Держись. Конец связи.

* * *

Зверев выполнил свой долг. Он нашел убийц, ввел своих людей, вошел в «Трансформер» сам, вычислил «ракетчиков», вышел на начальство. Люди останутся в живых. И те, что должны были быть уничтожены по приговору, и те, что должны были пострадать за содействие отчаянной акции Емельяновой. Зверев ненавидел попсу. Но он был честным человеком, давал присягу и не нарушил ее. Так-то вот. И теперь он не поедет в Астрахань. Его после всех этих дел вернут в контору с почетом и славой. Он будет еще долго работать и доживет до времен повсеместного торжества законности.

Он выключил аппаратуру. Встал со стула тяжело, будто после многочасовой работы на ключе, расправил плечи. Выключил ночничок, закрыл за собой дверь, прошел было в свою каюту, но увидел свет в кают-компании. Помедлил и решил посетить.

За столом сидели Бухтояров, капитан катерка, Пуляев и Ефимов, Леша и Иван. Пили чай.

— А вот и Юрий Иванович. Милости просим. Хорошо поговорили в прямом эфире? Да ладно. Не расстраивайтесь. Вы все правильно сделали. Сейчас вот чайку попьем — и на боковую.

— Как-то тихо вы прибыли. Недавно?

— Да нет. Денька три уже здесь.

— То есть?

— Ну, недалеко мы были. В доке. Тут. За стеночкой.

Зверев неотвратимо и трагически начинал осознавать, что его надули. Но уже за спиной встали и вовсе незнакомые мужики и для верности наручники защелкнули на запястьях.

— Вы, Юрий Иванович, извините. Пока у вас шок не пройдет.

Пуляев с Ефимовым рассматривали своего боевого командира и сообщника с недоуменным состраданием.

— В комнату мою разрешите уйти?

— Конечно, разрешим.

Зверева приковали наручником к стальному кольцу, радом с трубой парового отопления. Потом еще и дверь снаружи заперли, и слышно было, как присел на табуреточке часовой. Значит, Зверев на свободе и с раскованными руками мог еще что-то сделать. Что-то изменить.

Если ему дали возможность передать информацию генералу и она являлась дезинформацией, то что же есть информация истинная? Если не ракетами, то как? Не штурмом же с танками?

Утром ему принесли завтрак, дали возможность привести себя в порядок, сменить рубаху. Потом освободили вовсе.

— Юрий Иванович! Завтракать, — позвал его лично Бухтояров. — Мы тут в прошлый раз недоговорили. Поскольку маскарады закончились, в униформу облачаться не станем. Вы радио слушали у себя в кубрике? Как там, готовы петь звезды эстрады?

— Убьете их?

— Убью. В огне брода нет.

— А каким образом?

— А вот и узнаем из прямой трансляции. Вариантов, как говорится, несколько. Посмотрим, какой сработает. Вам людей-то не жалко?

— Бомжей-то?

— Какие же они бомжи? У них определенное место жительства есть. Земля-то их. Недра, реки, воздух. Кости во многих поколениях похоронены родных и близких.

— И при чем тут Бабетта с Кроликом?

— А связь прямая. У нас будет время обсудить все это после штурма.

— Какого штурма?

— А того, который вы навлекли своим коварным разговором с вашими начальниками. Нет, нет. Вы все правильно сделали. Но только этот бункер мне уже давно обузой стал. Как и многое другое. Нужно было переходить на новый качественный уровень. Мы же не можем города строить в прямом смысле. Наш город носит характер возвышенный и труднопостижимый. Только вот позавтракать нам не позволят. Вы наружу выйдите. В перископ не видно. Да выйдите, выйдите. Рентгеном больше, рентгеном меньше.

— А не боитесь, что сбегу?

— Во-первых, вам не дадут. А во-вторых, вы же сотрудников своих не бросите. Вы же человек слова и чести.

Зверев миновал коридор, раздраил одну дверь, вторую, оказался в погребе, выбрался наверх. Скрипнула дверь сарая…

Вертолеты в количестве двух висели над островом. Невысоко. Юрий Иванович был как на ладони. Бросай ему веревочную лестницу и принимай на борт. Наверняка там, наверху, — те, кто знает его в лицо. Те, кто за ним и прибыл. Но это было еще не все. В протоку входил, поднимая брызги, катер на воздушной подушке, серый, надежный, свой… Он завис над водой совсем недалеко от Зверева, как бы перед прыжком. А на борту десантники. Он помахал рукой бойцу в берете, стоявшему на носу этого судна. В нужное время и в нужном месте нашлись и катер, и винтокрылые машины. Генерал не подвел. Должно быть, уже «зачищена» пусковая площадка, арестованы все, а Бухтояров просто надеется на его, Зверева, благосклонные показания. Ведь сейчас Бухтоярова выведут из бункера с поднятыми вверх руками…

Не шестое даже, а десятое какое-то чувство заставило Зверева оглянуться и посмотреть наверх. Там, в ближайшей к нему машине, открылась дверка и, свесив ноги вниз, наводил на него пулемет посланец небес. Заметив, что Зверев видит его, он как бы застеснялся, но все же поднял свое карающее оружие, и пули, предназначенные Звереву, отправились в свое короткое и веселое путешествие. И уже не десятое, а двенадцатое чувство бросило Зверева вниз, а посеченные пулями камешки и щепки сыпались слева и справа.

* * *

Если существовало на земном шаре место, где не хотел бы сейчас оказаться Харламов, то этим местом мог быть только «Праздничный». Тем не менее на заседании совета безопасности, где поименно утверждался список тех, кто будет работать на концерте семьи Емельяновой, Харламов был оставлен. В принципе его вины за прошлый прокол не было. Тем более что он в последний миг сообразил, что должно произойти, и, защищая объект, бросился вслед за крысой. Он чудом не погиб тогда вместо Иоаннова или вместе с ним.

Теперь с помощью ультразвуковых и рентгеновских установок «прозвонили» ближайший радиус вокруг дворца прощания с культурой. Влили бетон в некоторые полости, после чего ни через какую канализацию попасть туда стало невозможно. В вентиляционных шахтах наварили решеток. Персонал был полностью заменен. Нашлись в недрах спецслужб умельцы-электроосветители и мастера монтажа декораций. Весь реквизит был завезен заранее и обследован. Более того, сейчас устанавливалось в ячейки тонкой титановой решетки спецстекло, которое выдерживало прямое попадание с десяти метров из автомата. Емельянова пришла от этой идеи в бешенство и потребовала прекратить заградительно-оборонные работы. Она была полностью уверена в себе, жила в Питере уже неделю, ходила по улицам, смущая охрану, и давала многочисленные интервью. Доложили президенту. Он лично изучил макет «Праздничного» и приказал продолжать работу.

Харламов сидел в последнем ряду, смотрел на сцену, где трудились рабочие, собиравшие прозрачную клетку. Появился муж Емельяновой Карп Караджев, высокий и невеселый полубаловень судьбы. Он не хотел петь и плясать вместе со своей суженой и ее ближайшими родственниками. Анна Глебовна пообещала развод. Дочь ее Сабина с мужем Кисляковым и его унылым братом Васильичем вынуждены были подчиниться командирскому окрику народной покорительницы сердец, под песни которой рождались и укладывались в ящик миллионы граждан.

Караджев пришел осмотреть место будущего преступления, как в народе прозвали эту сценическую площадку. Он пошатался среди уголков, швеллеров, болтов и стекол, посмотрел через зал на Харламова. Глаз друг друга они не видели, но смотрели друг на друга долго, после чего Караджев сцену покинул. Если Емельянова слонялась по городу беспрепятственно и беспорядочно, словно ища смерти, то вся остальная компания, включая вспомогательный состав, находилась сейчас на территории воинской части в неопределенно близком пригороде. В принципе автомашины и охрана предоставлялись им в любое время, но участники будущего эпохального представления предпочитали оставаться в своих комнатах и смотреть видеофильмы.

На крыше «Праздничного» Харламов расположил стрелков. Вся система внешней охраны, пропустившая в прошлый раз Зверева с Хохряковым и «дворником», была пересмотрена. Теперь за три часа до начала выступления и до самого выезда спецмашин с артистами из дворца всякое движение автотранспорта в зоне должно было быть прекращено. Милицейского в особенности. Так как вышеозначенные меры безопасности могли быть преодолены только мощной, вооруженной современным оружием группой, вокруг «Праздничного» была сооружена система обороны по всем правилам ведения уличного боя, включая скрытых снайперов и гранатометчиков. Зрителей предполагалось привозить в автобусах из специальных контрольных пунктов. Перед пропуском в здание они должны были быть снова досмотрены и проверены: не дай Бог, кто-нибудь пронесет пироксилин в желудке.

Харламов испытывал сильнейшее желание заказать еще и аэростат, но тогда происходящее стало бы уже совершеннейшим фарсом. Он встал и пошел к выходу. Предстоял прямой разговор с президентом. Аппаратная правительственной связи уже была оборудована в подвале. Фургон, секретный и фантастически выглядевший здесь, под охраной спецподразделения, подтверждал худшие опасения. Родина сошла с ума.

* * *

Анна Глебовна пожелала ночь перед прогоном программы провести во внутренних покоях «Праздничного». Харламов разрешил ей это сделать, справедливо полагая, что там она будет находиться даже в большей безопасности, чем на территории воинской части. Поскольку не выяснена была по сей миг личность уникального убийцы или убийц, а также нынешнее местонахождение злодея Хохрякова, находиться под элитной охраной, в сердце глубоко эшелонированной обороны, в крепости, которой стал бывший популярный концертный комплекс, — лучший из вариантов. Почему бы сержанту-сверхсрочнику не разрядить полрожка, согласно новому увлечению народа, в популярную артистку? Ведь уже достали до глубины народной души старые песни о главном.

Семья же Емельяновой продолжала пить пиво с командиром части, который был совершенно ошарашен происходящими событиями, но виду не подавал, выглядя человеком на государевой службе, надувал щеки и не знал, чем угодить господам артистам.

Емельянова вот уже час лежала не раздеваясь на широченной тахте, глядела в потолок, слушала сумеречное шелестение времени, и голова ее была совершенно пуста. Картины и эпизоды бурной, многотрудной и счастливой жизни не хотели появляться здесь, в комнате, из которой уходили на смерть ее добрые приятели — Магазинник и Иоаннов. Плясуны и охальники, фавориты перезрелых див, расстрелянные на бывшей царской мызе во Всеволожском районе, а в сущности испорченные дети так и не добрались сюда, да они и не собирались. Бабетту с Кроликом она не любила никогда и не брала в свои программы после одного достопамятного раза. С ужасом и недоумением она вдруг осознала, что круг редеет. Такое было веселье, такой кураж.

А вот и жизнь прожита. Были дюны, были закаты. Где ты, Мастер?

Песни кончились тогда, давно. Подумать только! Мастер-то талантлив был, даже в своем тончайшем плагиате, который перетекал, присутствовал во всех этих прошлых хитах. Музыканты-то все понимали. Немногие имели тогда доступ к чужой музыке, да и к своей, прочно забытой. Но Мастер делал это настолько талантливо, что все разводили руками. Может быть, оттого все так и заканчивается, что была чужая музыка, чужое время, ожидание счастья, а оказалось, что счастье-то уже и прошло. Если бы музыка тогда была другой, настоящей, сейчас бы ее не было здесь и не было бы вообще. Вы хлебали когда-нибудь из филармонической миски? А на телевидение вас приглашали с некоторыми условиями? «Да с кем я говорю? Перед кем оправдываюсь?» — подумала она зло и неспешно.

Совсем стемнело. Анна Глебовна наконец поднялась, разделась совершенно и отправилась в ванну. Полная стерильность, свежее полотенце, три разных шампуня и мыло из тех, что показывают в телевизоре. Она легла в пустую ванну, включила воду, покрутив некоторое время оба вентиля, закинула руки за голову. Тогда стало отчетливо видно, как расплылся уже живот. Она была беременна.

После, растеревшись до красноты махровой простыней, обрела способность соображать. Не все так мрачно, дорогие товарищи. Жизнь продолжается. И немного джина не повредит наследнику и продолжателю рода. Это будет мальчик, и он не будет ни петь, ни плясать. Он будет офицером. Она все сделает для этого. К тому времени, когда он вырастет, никакой войны уже не будет. И он станет офицером, проживет долгую счастливую жизнь и будет к старости похож на того подтянутого сухого старика особиста, который ее тут охраняет. Интересно, какое у него звание? «Да что за чушь я тут придумываю?» — изумилась Анна Глебовна и прошлепала босыми ногами к телевизору. Момент истины закончился и более не имел места быть.

Она искренне порадовалась за себя. По всем телеканалам крутили ее старые песни, во всех передачах выдвигались сенсационные предположения о завтрашнем концерте. Пари заключались явно не в пользу злоумышленника.

Приходили к ней люди и все расспрашивали. Интересовались тем, нет ли у нее каких-либо гипотез о происходящем. Может быть, что-то где-то слышала. Может быть, кого-то подозревает. Это были люди из ФСБ, из таинственного ГРУ, из треклятой милиции, от бандитов и таких людей, которые сами к ней прийти не могли, но посылали других помельче, неприятных и безликих. Эти были самыми страшными. Власть была уже у них, еще не абсолютная, но уже почти полная. И фокусы эти, трупы и манифесты, не вписывались в их доктрины и технологии. Они понять не могли, то ли нужно им это, то ли то, что происходит, несет опасность.

Когда была слава, всенародная и, казалось бы, вечная, когда была радость жизни, ненасытность и пресыщение, умирать было бы страшно. А теперь нет. И не нужно никакого офицера. Хватит Сабины. Вот выросла же дура. «Какого черта я ввязалась в это дело? Дура я старая, заштопанная и крашеная. Дура в парике и шрамах от пластических операций». Однажды ей прислали кассету с песнями. Она их получала сотни. Давала слушать тем, кто в этом понимает. Чтобы на явную лажу и бред не тратить драгоценного времени. Ей принесли одну. Музыки нет. Стихи так себе. Только вот одна строфа резанула, как бритвой по лицу. Она ее запомнила навечно. «Кто это там за рамой? Как до него добраться? Все зеркала в шрамах пластических операций». Сильно. Она потребовала автора найти, пригласить и попытаться что-то из этого материала сделать. Но тот как в воду канул. Пробовала сама делать песню. Ничего не получилось. Материал не поддавался. А жаль. Потом она про эту затею забыла, а строчки помнила.

Когда проснулась ночью, телевизор работал. Шел фильм о буднях уголовного розыска. Она посмотрела две серии подряд и опять уснула, снова забыв выключить «ящик». Сделала это уже утром.

* * *

Перед прогоном Харламов занял свое обычное место, в пустом зале, в одном из последних рядов. Титановый каркас с пуленепробиваемыми стеклами, как будто гигантская веранда застеклена и закупорена перед дождем, уже был установлен, динамики развешаны под потолком и вынесены на авансцену. А может быть, не веранда, а аквариум. Вот появляется длинный и непривычно скованный супруг и партнер Емельяновой, вот Сабина, братья Кисляковы, еще какая-то шобла из кордебалета, технари емельяновские, без которых все же не обошлось, вот прошел из одной кулисы в другую спецназовец, на ходу разглядывая звезд — когда еще доведется, — а вот и сама дива. Постояла на авансцене, подивилась сотворенному, ушла за левую кулису, спустилась в зал. Вначале села в первом ряду, потом поднялась наверх, к Харламову, поздоровалась, села рядом.

— Вы в каком звании?

— Генерал.

— Кроме шуток?

— Кроме. Правда, в отставке. Но деликатные поручения выполняю. Например, вот это.

Анна Глебовна решила не сыпать соль на раны специалисту и не напомнила ему про Иоаннова. Зато он напомнил сам.

— Вы-то крыс с собой не принесли? Собачек, котов? Попугай, может быть, имеется?

— Боже упаси. Все предусмотрели?

— А всего, Анна Глебовна, никогда не предусмотришь. Например, и президента можно убрать, если захотеть.

— Значит, не хотят?

— А может быть, хотеть некому. Вы что сегодня намерены делать?

— Что и всегда. Свет поставлю. Звук послушаю, акустику. Стекло-то ваше звук задерживает. Плохо.

— Стекло — не моя затея. Вышестоящих товарищей.

— Значит, не вы здесь главный?

— Главный я. Только у стекла свой начальник.

— Ну, ну… Сабинка! Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу.

— Что вы там встали, как сироты? Я еще жива. И вы, кстати, тоже. Фонограмму! Кто там на клавишах? Музыку на вступление. Да не ту, мать твою… Сейчас я покажу! Там коробочка с желтой наклейкой. Я, что ли, звукооператор? Я иду уже. — И она поднялась, как бы нехотя, и стала медленно спускаться вниз, к сцене, и заиграла новая музыка, наверное, та, которая была нужна, только ее начал заглушать нарастающий шум, как будто самолет низко-низко пролетал прямо над крышей, и время для Харламова остановилось… Медленно, медленно стал набухать и трескаться потолок, зависать оторвавшаяся уже и не знающая, как ей дальше быть, пыль от штукатурки, трещина пошла по этому вдруг появившемуся на потолке вымени, из него показалось что-то тупое и круглое, стал меркнуть электрический свет, хотя в действительности он потух в одно мгновение, и только когда лопнула, как карандаш, и стала опускаться вниз балка, Харламов очнулся и ничком бросился между кресел. В проход. И закрыл голову руками.

Снаряд этот, или ракета, или десница Божия, пропорол потолок «Праздничного» как раз над сценой, по ту сторону защитного стекла, и пришло пламя, всеядное и сильное, и воздух сжался, чтобы лопнуть и пропустить к Харламову то, что он вовсе не хотел слышать, так как взрыв этот разметал всех, кто был сейчас на сцене, испепелил их и разбросал окровавленные клочки плоти и удобных одежд, размазал по стенам. Стены выдержали, выстояли, приняв в себя боль и ужас.

Решетка же легендарная, предмет насмешек и анекдотов, сделала свое дело. Она спасла Емельянову, накрыла ее, прижала к спинкам кресел, бросила на них, сдавила деформированными балками, осыпала стеклом. Изрезанная, растерзанная, но все же живая, только что без сознания, народная певица была через шесть минут перенесена в реанимобиль, который, сорвавшись с места, помчался по заранее намеченному на случай катастрофы маршруту в военно-медицинскую академию.

Из ушей Харламова текла кровь, он шатался и смотрел на выводивших его из горевшего здания людей выпученными глазами.

Через час в городе было введено военное положение, а в Москве собралось на экстренное заседание правительство.

Нечто, похожее на крылатую ракету, прилетело со стороны морвокзала. Это показали многие очевидцы. И действительно. Стояла пришвартованная к берегу баржа без названия, но с номером, на ней не было ни души, только на палубе рельсы направляющих, как у «катюши», только выносной пульт пуска на берегу и еще кое-что другое. Баржу тут же взяли под усиленную охрану, район оцепили, подняли по тревоге всех, кого можно, и, естественно, опять никого не обнаружили. Похватали человек сто сгоряча по каким-то наводкам и байкам свидетелей пуска ФАУ, как тут же прозвали снаряд изумленные жители города многих революций, восхождений во власть и крушений надежд и упований.

* * *

Никакое колдовство, никакой морок не помогли бы сейчас Телепину проникнуть внутрь. Он ощущал силовое поле противопсихотропных генераторов, понимал, что это там блокируют входы и выходы от нематериального вмешательства, но бороться против генераторов этих не мог. Не смог бы их преодолеть и тот, кто был гораздо ближе к рукотворной мистерии духа. Тот, кто купил его, Валеру Телепина, не за деньги, не за вечную молодость или богатство. Он продал свою душу за Знание. И когда добрался до сердцевины этого знания, до его сути, понял, что сделка была неприбыльной. Но следовало платить по долгам. Душа его, веселая прежде, совсем не черная, жадная до жизни земной и оттого распалявшаяся порывами сладостного ветра, утреннего солнца и вкусом красного вина, выпитого возле уснувшей, наконец, женщины, душа, хотевшая большего и оттого с легкостью проделавшая путь вниз, душа его теперь была полна печали. Но все же существовал выход. По строгому кодексу чести, которому подчинялись сделки этого рода, по некорректности такой вещи, как Постижение Знания, существовала малая возможность маневра и изменения своей участи. Если бы Телепин попросил себе дипломат с долларами, или удачную сделку на бирже, или вечную молодость попросил бы, то, что труднее, но выполнимо в принципе, он не смог бы избегнуть своей участи. Договор пришлось бы выполнять. Теперь все же существовал шанс. Искупительный и гибельный поступок.

Система охраны «Праздничного» изучалась «Трансформером» давно и основательно. То, что внутри, было хотя и интересно, но все же не суть важно. Интересна была наружная охрана. Возле всех дверей нечто вроде печально известной «Альфы». Это уже прошлое. Как называется теперь эта команда, которая была в силах не раз одна изменить ситуацию на всем огромном пространстве России и всего, что прилагается к ней в виде сателлитов и капризных попутчиков, ведь так близка она была к той тонкой жилке, что пульсировала на сиятельном виске… И не на одном. И не раз.

На месте «космический» камуфляж, пуленепробиваемые каски, автоматы-крошки.

Далее просто спецназ. Потом ОМОН. И несколько колец просто объединенных групп милиции, ФСБ, ГРУ. И Бог знает еще кого. Именно объединенных. Чтобы не случилось сговора.

Телепину выправили камуфляж спецназовский, такой, какой во втором кольце, крайнем к помещению. И на этот раз спецназовцы не решились снять с лиц черные чулки с прорезями. В этом и был шанс.

В три тридцать группа захвата «Трансформера» уложила спецназовца в чулке, который бодро шел через проходной двор одного из домов к своему фургону, стоявшему метрах в трехстах от этого двора. Видимо, это был какой-то начальник. Вроде командира отделения. Путешествие к фургону они совершали три раза в течение суток, всегда в определенное время. Был он примерно одного с Телепиным роста, только, естественно, пошире в плечах. Тело этого мужика мгновенно оказалось в подвале, «зачищенном» незадолго до этого для нужд «Трансформера». Захват пленного прошел быстро и аккуратно. Через тридцать секунд уже Телепин вышел из проходного двора, остановился метрах в сорока от фургона, сделал жест, как будто забыто что-то важное, пошел назад во двор. По переговорнику, снятому с офицера, теперь лежавшего в связанном виде и с кляпом во рту, Телепина спросили, что происходит? При этом назвали Славой. Он произносить ничего не стал, просто махнул рукой. Его могли не признать по походке и другим признакам. Этого не произошло. Затем Телепин вернулся в подвал, ему мгновенно пришили нашивки и другие знаки различия, споротые уже с пленного, объяснили, что в эфире все спокойно, и через три минуты он сам, послушав эфир, пошел. Он знал, что в любом случае путь этот будет последним. Но существовали варианты. Если его просто пристрелят сейчас или запытают немного позже, он проиграл. Если же удастся выполнить то, что так мучительно и трудно придумывалось в штабе «Трансформера», он спасен. Быть может.

Внешние посты он миновал классно. Славик, стало быть. Первое препятствие — вот оно. Сослуживцы Славика по команде. В чулках и непринужденной настороженности. Идет к нему мужик метров двух, автоматом на ремешке помахивает.

— И как же решим? Ты обещал.

Что он мог обещать? Теперь уже не важно. Только нужно видеть глаза партнера. Нужно положить руку ему на лоб. Там, где гипноз соприкоснется с мантрой, с заклинанием, с не колдовством даже, а иллюзией его, откроются каналы в мир иной. И он, Телепин, посредник и орудие этого мира, добьется своего.

— Харьку покажи свою. Тогда и решим, — сказал Телепин глухо, невразумительно.

— Зачем?

— Хочу видеть радостное выражение глаз.

— Дай-ка и я на твою посмотрю…

Одновременно поползли маски с прорезями, освобождая лица.

Глаза мужика двухметрового расширились от изумления, рот раскрылся, но уже заработал «генератор» в Телепине, его абсолютное локальное оружие. Только глаза в глаза. И руку на лоб. Не более того. А потом расслабиться.

Какие сны и чудные страны снились сейчас несчастливо подвернувшемуся под боевую руку Телепина бойцу секретного спецназа, было неведомо. Знал Телепин, что команда от него прошла, достигла цели, клетка из тончайших нитей сна захлопнулась. Одновременно они натянули маски и пошли каждый своей дорогой. Мужик этот огромный — навстречу другому, такому же, Телепин за угол «Праздничного», туда, где пожарная лестница и возле нее уже преграда посерьезней. Черный шлем.

— Открой личико.

— Чего? — голос из-под пластмассы этой сатанинской, не пробиваемой пулей.

— Серов, ты?

— Чего?

— Да ну тебя! — И стаскивает чулок с себя вновь Телепин. И сам приподнимает забрало рыцарское на лице не понимающего ничего парня. Взгляд злой, осторожный, умный. И уже отпрянуть пытается он от Телепина и не может. Получилось…

Чтобы дотянуться до пожарной лестницы, до ее нижней перекладины, до прута стального, нужно подпрыгнуть, подтянуться, перехватить руки, опять подтянуться, и наконец нога ощущает опору. Теперь вперед. Спокойно и непринужденно. Внизу, приткнувшись к стене, стоит как ни в чем не бывало «рыцарь» в камуфляже, посматривает вокруг. И видит сны. Может быть, те же, что и двухметровый в чулке. А может быть, вот так их и накумарили тогда, когда решалось многое и надолго. А потом выкинули на свалку истории.

Голова Телепина показывается над срезом крыши. Вот он уже на ней. Двое сидят на раздвижных табуреточках возле пулемета крупнокалиберного. Таким можно «зачистить» небо над «Праздничным» совершенно свободно и без особых проблем. А вот и снайперская винтовка рядом. Стоит прислоненной к трубе печной.

То, с чего все началось, то мифическое оружие, авторучка со стрелками летающими и разящими, с ним. Круг замкнулся. Времени у него нет на все эти пассы. Сейчас без двадцати четыре. Внизу уже могли обнаружить странное поведение бойцов. Там, внизу, соображают мгновенно, и то, что он на крыше, — большое счастье. Не должно было этого произойти, а стало быть, если произошло, то не все еще потеряно. Кто-то там, наверху, думает о нем. Если не сам Создатель, то его многочисленные и могущественные референты.

…Жаль ему этих мужиков. А почему, сам понять не может. Они молодые. Нет и тридцати. Наверняка хлебнули «горячего». Сидят на крыше сомнительного объекта, где не министр большой, не депутаты какие-нибудь или другое, требующее охраны, там внизу — артисты. Кодированные, зомбированные, начиненные энергией зла. Это понял Охотовед. Долго не мог понять сам Телепин. Но понял. И Охотовед понял, потому что он, Валера, ему это объяснил. Доказал. Когда они в первый раз разложили на компьютере в одном тихом НИИ фонограмму и видеоряд и вообще все по молекулам и клеточкам, когда нашли код, вложенный в клип, хотя сами не верили, что он там может быть, до последней секунды, — и оказалось, что те голованы из умирающей лаборатории правы, что их программа работает, стало не просто страшно. Слов этому состоянию не находилось. Именно в видеоклипы, заряженные тем самым вирусом, взламывающим мозги законопослушных и не очень граждан, нищих и директоров банков, политиков и генералов, подавляющих личность и дающих возможность ею манипулировать, были вживлены нити Сатаны. И нарастающая инерция, эти сладкие песенки, подстерегающие вас на каждом шагу, делали свое дело. Люди становились скотами. Достичь сатанинской лаборатории не представлялось возможным. Можно было только показать творцам новой действительности, что их план пока не срабатывает, и тем спровоцировать на контакт. А дальше — как Бог даст.

Телепин подошел к огневой точке на крыше «Праздничного», достал блокнот.

— Напишите на счастье, братки. Махнемся адресами?

— Ты, что ли, Славка?

— Славка внизу. Это он и придумал.

— А ты кто?

— Дед Пихто. Вот пишу тебе на листке.

Поднес к лицу листок несостоявшийся защитник воздушного пространства, расслабился. И поймал стрелку левой щекой. Посерьезнел, листок сжал в ладони, грустно оглядел Телепина и упал.

«Только не шуметь. Никаких выстрелов. Иначе все. Исход».

Валера никак не давал второму пулеметчику добраться до ножа своего на поясе. Впрочем, тому бы сгодился сейчас любой предмет, любая пустяковина в руках. Но руки обхватил трагический колдун и смотрел в глаза ему, смотрел, смотрел, и бормотал слоги вечные и ледяные… И не выдержал парень, обмяк и повалился на бок. И тогда Телепин убил и его. Он не мог рисковать. Не все ли равно когда. Минутой раньше, минутой позже.

А времени у него оставалось восемь минут. И теперь, даже если бы он был раскрыт и снизу полезли к нему головы в яйцеподобных уборах, он бы, пожалуй, выкроил еще минут шесть. А пока бы поднялась над ним сверкающая винтами машина из дворика слева, чтобы «поставить ситуацию под контроль», все бы уже и произошло. Он верил, что его товарищи и заступники перед Высшим и Всесильным не оплошают. Или, говоря языком приказов и распоряжений, выполнят свою работу согласно графику.

Он вынул из внутреннего клапана куртки генератор сигнала, включил его, осмотрелся и, не обнаружив подходящего места, хотел было оставить при себе. В руках. Но потом решил, что вдруг он в последний миг оплошает, постарается его отбросить, и это каким-то образом повлияет на конечную цель.

Сцена находилась слева от него, под гладкой, недавно отремонтированной крышей, красовавшейся аккуратными подтеками гудрона. Несмотря на доступ к мировым технологиям, крыши у нас крыли прежним способом. Прикинув направление и все, что от него зависело, он положил коробочку генератора на ровное, хорошо освещенное место. А потом стал ждать, лежа на спине и прикрыв глаза тыльной стороной запястья. Ждать пришлось недолго. Ракета пришла с высоты. Она нашла свой маяк и ориентир, подобралась перед падением, порадовалась тому, что все в порядке, что нет никаких помех и неприятностей и сигнал тонок и отчетлив, а потом нырнула, пробила тонкую скорлупу крыши, вошла в мир софитов, аншлагов и гонораров и спокойно разнесла его в меру своих сил и возможностей.

Спасите ваши души

 

Двери за Зверевым задраивали уже тогда, когда за первой из них стучали сапоги и для почина и острастки кто-то приложился по ней из автомата.

— Не берут тебя свои, Юрий Иванович.

— Это не мои вовсе. Мои из другого ведомства.

— Не лукавь. И не паникуй. Есть у нас несколько минут времени. На-ка вот. Надень.

— Клоун хренов, что ты мне тельняшку суешь? Тебе бы самому на эстраде наплясывать!

— Надевайте, Зверев, надевайте. И займемся спасением. Вашим в том числе.

Неожиданно Зверев увидел новые лица в бункере. В тельняшки переодевались какие-то благообразные мужики, спокойные, складные. Пристегивали рожки к «Калашниковым», ножи пододвигали на поясе поудобней, разбредались по помещениям, тащили противогазные сумки.

— Это что за люди?

— Это заслон. Поклонись им, Зверев. На смерть остаются.

— Сами по себе?

— Ты что, раньше о таком не слышал? Так услышишь еще. Еще не все потеряно. Это, Зверев, бывшие бомжи. Они больше в ночлежки не хотят. И с ними капитан второго ранга. Как же без офицера? — Бухтояров обнялся с каждым из остающихся прикрывать отход. Только вот какой и куда? Этого Зверев еще не ведал.

В конце коридора дверка, которую не раз Зверев дергал, даже прикладывался к ней ухом. Она поплыла мягко, открылась, и за ней вспыхнула аварийная лампочка, показались ступеньки. Первым затопал вниз Леша, потом остальной экипаж «Трансформера», затем спустились, оглядываясь на Зверева, Пуляев с Ефимовым, и, наконец, Бухтояров пригласил его.

— Топай, капитан, не бойся.

И последним шагнул сам, захлопотал над дверкой. Отрезал пути к отступлению.

— Жалко мне это место. Хорошо здесь было. Спокойно. Ну да ладно. Дело поправимое.

Звереву показалось, что наконец-то он сошел с ума. Они стояли в доке, где вытянулась на плаву подводная лодка…

Он не раз видел такие в кинохрониках и своими собственными глазами на днях военно-морского флота На Неве. Теперь ему предлагали проследовать на палубу, подняться в рубку, сойти внутрь. И следовало поторапливаться, так как уже прибывала вода в доке, поднималась медленно вверх лодка, дизель, ничего особенного, но не здесь же и не в этих обстоятельствах. И уже бетон причальной стенки, каблуки Зверева оказались в воде. Он шагнул вслед за Бухтояровым.

Все последующее он помнил отчетливо и ясно. Внутри оказался экипаж, по-видимому четыре человека. Они хорошо знали свое дело — и посыпались команды по переговорному устройству. Такие Зверев в многочисленных фильмах слышал не раз. Вначале постояли еще в доке, как будто ждали кого. Мягко качнулась лодка и пошла. Довольно долго они шли самым малым ходом, почти по дну, касаясь все время чего-то брюхом и бортами. Наконец, как видно, коридор этот для выхода закончился. Они были в озере. Примерно через сорок минут машины смолкли, и они легли на грунт. Все это время Зверев провел в полусогнутом положении в каком-то закутке. До него, казалось, никому не было дела. Пробегали моряки-балтийцы, если верить нашивкам, делали свою работу. Наконец появился опять Бухтояров, позвал.

— Ну, выходи.

В рубке собрались некто Михаил Андреевич, как его уважительно звал Бухтояров, Ефимов и Пуляев. Все остальные расползлись по свои каютам, затихли.

— Полежим немного, — объявил Михаил Андреевич, — к темноте всплывем. Думаю, уже чисто будет.

— Ты меня, Юра, наконец за серьезного человека примешь?

— Куда уж серьезней. Лодка-то откуда?

— Лодки этой, как и тебя, нет в природе. Списана. Экипаж на гражданке числится. Отправлен заниматься укреплением капиталистического сегодня. Но, как видишь, не все туда рвутся.

— Но откуда у тебя лодка, Бухтояров?

— Сама приплыла и в док встала. По мановению волшебной палочки. Я вот не решил, что с тобой делать. Ты вроде как военнопленный. При первой же возможности побежал на работу звонить. Докладывать. Ну, чиста теперь твоя совесть?

— А я тебе, Бухтояров, ничего не обещал. Рыбу кушал, это правда. Да только ты не давал ничего другого.

— Так тебе еще и рыба моя не нравится?

— Мне все не нравится. Я вот, например, с людьми своими хочу поговорить. Давно они мне ничего не докладывали.

— Дело хорошее. Поговорите. Потом чаю попьем с сухим пайком. Поговорите.

— Ну? — сурово глянул Зверев на Пуляева.

— Что «ну»?

— Слушаю.

— Слушайте. Привезли нас в воинскую часть, переодели в форму, поставили в караулы.

— Что он несет, Ефимов?

— Все так и было. А…

— Хорошо. Продолжай, Пуляев.

— Потом часть подверглась нападению дезертира. Его отбили.

— А кроме вас там был еще кто-нибудь?

— Товарищ Охотовед.

— Тьфу, ядрена мать. Ну ладно. Пусть Охотовед, — разрешил Зверев. — Задвигай свою байку. Ты умеешь.

— Потом мы эвакуировались. Вывезли материальную часть. Недалеко, правда, вывезли. Километров за сорок.

— Что за матчасть?

— Пусковая установка. Две ракеты. Другое оборудование.

— Какое другое?

— Стенд тренировочный. На нем Офицер ракету отлаживал.

— Так. А этот теперь где?

— Его, как видно, взяли. Говорят, там операция была специальная. Все побережье прочесали.

— А кто был еще с Офицером?

— Капитан Елсуков. Он вначале сидел на телефонах в части. Обозначал ее функционирование и внешнее благополучие. Потом к Офицеру отбыл. А дальше не знаю.

— И что потом?

— Потом в части была проверка. Нашли тела расстрелянных солдатиков и тело полковника. Командира.

— Твоя работа? — почти воткнул строгий указательный палец Зверев в Бухтоярова.

— А вот тут вы ошибаетесь, товарищ следователь. Я всего лишь воспользовался обстоятельствами.

— Так все было, Ефимов?

— Относительно сказанного по факту так. А вот кто чем воспользовался, не знаю.

— Хорошо. Излагай, Пуляев, дальше.

— А дальше мы сделали ноги. В озере нас подобрала лодка, и мы втихую вошли в док. Мне Грязнов рассказал. У финнов там серьезные сооружения. Прорыто много и обустроено. Фарватер секретный.

— Грязнов — это кто?

— Михаил Андреевич. Командир нашей субмарины.

— А откуда она тут взялась, не рассказывал?

— Говорил…

— А вот здесь я вашу беседу прерываю. Я не знаю, как дальше Юрий Иванович себя поведет. Как жить думает.

— Я думаю вас всех арестовать. И доставить куда следует.

— Приятно слышать человека долга, — отметил Бухтояров.

A у вас какие планы? — поинтересовался Зверев.

— У меня планы всплывать потихоньку. Давай, Миша, заводи машину. Уже можно. А ты, Юра, посиди, поприсутствуй. Ты не волнуйся, люди твои тебя не предавали. У них просто голова кругом. Отпустишь их потом?

Глумление продолжалось.

Тем временем припал к перископу Грязнов, крутанулся вокруг оси, откинулся удовлетворенно.

* * *

На палубу Зверев вышел с большой охотой и радостью. Видны были какие-то огни слева по борту.

Отдышались. Постояли еще. Бухтояров вынул из куртки радиоприемник, покрутил колесико, поймал питерскую станцию, послушал, хрюкнул, передал говорящую коробочку Звереву. Музыка была в эфире. Песня Анны Глебовны Емельяновой, старая и томительная. Зверев вопросительно посмотрел на Бухтоярова.

— Ты слушай, слушай. Сейчас повторят. Они каждую минуту повторяют, пока цензура не всюду введена.

И Зверев услышал.

«Сегодня неустановленной террористической группой произведен пуск боевой ракеты „земля-земля“ по дворцу культуры „Праздничный“. В результате погибли все, кто готовился выступать на завтрашнем концерте и присутствовал сегодня на прогоне программы. По счастью, осталась в живых Анна Емельянова. Сейчас она находится в реанимации… В городе объявлено чрезвычайное положение… Число жертв… Крупномасштабная операция, бой в районе Валаама…»

— Ты что натворил, гаденыш? Ты что улыбаешься? Ты как сумел?

— Установка, которую «зачистили» на пусковой, была маневром. У меня еще одна ракета была куплена в той же части раньше. Я ее на баржу установил. У меня же в работе люди, мастера высочайшие. А их в ночлежку. Бульон жрать с булкой. Подошла баржа к морвокзалу, и произвел Офицер пуск.

— А на маневре твоем кого сдал?

— Капитана Елсукова. Он изрядная сволочь. Деньги любит. А Офицер твердый парень. Я его вовремя вывел из-под «зачистки» и все объяснил. Он и сработал.

— «Все» — это что?

— А то, что и тебе попытаюсь втолковать. Времени у нас много будет.

— А если бы не попал он? В дом жилой полетела бы ракета?

— Исключено. Ее наводил Телепин. А теперь пошли вниз. Вон идет кто-то. Огни видишь справа? Погружаемся, Андреевич. Адью.

Сели ужинать. Каша, фарш колбасный, макароны, чай. Огурцы маринованные от пуза и спирт. Еще шпик. С горчицей.

— Ты, Юра, не переживай. Дело твое правое. Победа будет где надо. Помянем наших товарищей, что держали сегодня оборону.

Зверев выпил полкружки спирта. Запивать не стал, только выдохнул отчаянно и стал жрать. Огромные куски кидал в рот, миску ему накладывали за миской, а он все не мог остановиться. Потом выпил еще треть кружки и еще…

* * *

…Мучительно хотелось петь. Толстый, неповоротливый и сухой язык тяжело перекатывался во рту. Вначале он никак не мог сообразить, где он и что произошло с ним и что еще может случиться. Потом сел, огляделся. Тлела лампочка в плафоне, рядом на матрасе храпел Пуляев. На столе стоял чайник с водой. Должно быть, Бухтояров озаботился с вечера. Зверев пил долго, неопрятно, обливался, проливал… Потом очнулся. Вышел в коридор. Кажется, правильно это называлось гальюном. Матрос был в коридоре. То есть вахты отрабатывались, служба шла.

— Где Бухтояров?

— Спит он. Разбудить?

— Не нужно. Капитан где? Этот… Андреич…

— Отдыхает.

— Ну-ну. Спирта нет? Здоровье поправить?

— Есть немного. Закусывать будете?

— Нет. Не буду.

Матрос принес кружку, где на донышке на палец спирта. Протянул. Зверев выпил с омерзением и ненавистью, добрался до своей лежанки, упал. Более до утра не просыпался.

Утром события разворачивались следующим образом. Лодка аккуратно подошла к берегу, безжизненному и пустому, Бухтояров на резиновой лодке погреб, быстро и умело. Дожидаться конца этой переправы Грязнов не стал, задраился, отошел от берега, видно, знал рельеф, уже погрузился в какую-то яму. Лег на дно.

* * *

К тому времени благотворительный фонд «Свободная инициатива» потерял четыре пятых своей недвижимости, когда-то принадлежавшей ему при прошлых городских начальниках то ли на правах аренды, то ли просто так. Закончилась подпитка из Америки, интерес к авангардному искусству среди околокультурных менеджеров иссяк. Был бум, и не стало его. В главном офисе отключили электроэнергию, и бдительные инспектора внимательно отслеживали самовольные попытки подключения. Ни тебе горячих батарей, ни тебе бесплатной прочистки канализации. И только опасения новых руководителей городской культуры и идеологов нового этапа реформы, что в случае выселения на тротуары одной из центральных улиц города с помощью ОМОНа какой-нибудь художник в состоянии белой горячки плеснет на себя бензином и щелкнет зажигалкой, останавливали окончательное решение. И тогда, понимая, что случится это если не сегодня, то завтра, начальники «Инициативы» решили эту самую инициативу перехватить, как это они уже делали неоднократно и не без успеха.

К месту бывшего бункера Охотоведа, к логову «Трансформера», должен был отправиться теплоход, арендованный фондом, с художниками, поэтами и, главное, оставшимися в живых правопреемниками убиенных звезд эстрады, калибром поменьше, но норовом покруче. Впрочем, приглашались все желающие из Москвы и необъятных просторов России, стран СНГ, Прибалтики и всего цивилизованного мира.

Так велико было изумление всемирной поп-тусовки происшедшим, так сладостно избавление от монстра, истребившего лучших и именитейших российских ее представителей, что желающих участвовать в круизе оказалось достаточное количество. Генеральный директор фонда Кузнецкий и его правая рука, управляющий и хранитель наличности Мишкин, оба высокие, безбородые, с густым волосяным покровом, без малейших признаков лобно-теменного облысения, один — бывший преподаватель географии, а другой — директор гастронома, с утра до вечера принимали заявки и наличность. Черную и белую.

На теплоходе должны были плыть до Валаама. Там — большие поминки, служба в храме, сутки в гостиничном комплексе и после — на катерах в фиорды. Ликование и фуршет в непосредственной близости от бункера, свобода нравов и выражений, как, впрочем, и на борту лайнера, в течение всего круиза. Обилие прессы, камеры телевидения и далее — переход в наступление по всем фронтам. То, что они не допели, мы допоем. То, что они не доделали, мы реализуем. Снова «Свободная инициатива» станет культурной меккой, а ее элитные представители отправятся на пресс-конференции и брифинги по обе стороны океана.

План был хорош. Полное недавнее бессилие властей обещало неплохие перспективы.

Московские гости и товарищи по счастливому избавлению уже начинали прибывать: Параша Царева, Тоника Бэле, маэстро Панкин, еще целый взвод девиц калибром помельче, Миринда, которой все еще не хватало тепла, Генриетта Валун и даже Наташа Порочная. Мужскую часть бомонда решили представлять Дэвид Кошутинский и сатирик, переквалифицировавшийся в певцы или певец, ставший ненароком сатириком, Тима Ширнин.

Из чрева культурного фонда появились на свет подзабытые «Три аэроплана», «Козинаки», «Двести лобзаний» со своими вечными менеджерами Окой и Малером. Был, впрочем, композитор с подобной или похожей фамилией. А может быть, и не было. Трудно теперь сказать.

Ожил и задрыгал ножками бывший главный редактор детского журнала «Хлоп-Гоп» Самвел. Бог ему судья. Венчала созвездие талантов художник и фотограф Рытвинская, по мнению окружающих — патологическая дура, душа общества.

Некоторые опасения рецидивов терроризма были, поэтому на борт «Репина» поднялись омоновцы. Параллельным курсом шел катер спецподразделения. Но какие рецидивы, когда логово зверя взято с боем? Когда он повержен во прах и идут допросы?

Навигация заканчивалась. Рейс был чисто коммерческий. Вышли из Питера в шесть вечера. Уже в темноте где-то возле острова Кареджи появился и снизился вертолет «Информ-ТВ». Ему салютовали ракетами и фальшвейерами. Команда «Репина» давно не видела столь разнузданной и упоительно свободной публики, хотя перевозила всякое. На верхней палубе шел непрерывный концерт. Ниже пили и кушали дурцу. Одноразовые шприцы валялись повсюду, словно обертки конфет. Дело житейское.

Уже за полночь — точное время оказалось определить затруднительно — раздался сильнейший взрыв по правому борту, потом еще один — по левому, и «Репин» стал неотвратимо и страшно тонуть.

Немедленно были подняты на ноги спасательные службы по Ладоге, по всему городу Петербургу, по всей области, словно в холодные осенние воды погружался корабль с последней надеждой нации.

«Репин» ушел на дно, словно консервная банка, вспоротая ножом. Всю ночь спасатели освещали место трагедии и пытались отыскать еще какого-нибудь бедолагу. Но судно было взорвано удачно и умело, на хорошей глубине. Изрядное время список немногих спасенных не обнародовался.

Тем временем поднятый на борт спасательного судна старший помощник «Репина» Елистратов Николай Николаевич еле шевелящимися от холода губами сказал нечто невероятное: «Братцы, торпедная атака». Ему ответили что-то про дурцу, которой он, очевидно, откушал с господами артистами, и про то, что не нужно было перевозить на судне столько тола для глушения рыбы. Но уцелевший матрос Чайкин утверждал то же самое. Донесли по начальству. Елистратов уверял, что видел специфический след торпеды. В прошлом он служил в военном флоте и в таких делах разбирался. Чайкин много раз видел торпедные атаки в фильмах про войну. Тогда решили донести сие известие до начальства. К утру в озеро вошли два специальных катера-охотника и стали методично прочесывать акваторию. Производился поиск неопознанного подводного объекта и с самолетов. Вариант с подводной лодкой был совершенно невероятен. Тем не менее к середине следующего дня она была обнаружена в надводном состоянии возле Свирицы. Следов экипажа не было обнаружено. Лодка поначалу казалась той самой малюткой, потерянной в прошлую войну. М-77 и М-79 успешно воевали. М-78 была потеряна сразу после выхода в озеро в сорок третьем году, и о ней потом старались не упоминать. Но это была уже как бы та и не та малютка. Она была усовершенствована и оснащена современными приборами. Никаких торпед она нести не могла. Но речь шла о торпедах той войны. То есть в каком-то таинственном доке была проведена полная реконструкция лодки и появился торпедный аппарат.

Таким образом, «Трансформер» был жив и обещал неприятности. Таким образом, началась война. А то, что противная сторона с поразительной легкостью отказалась от своей боевой единицы, хотя были все возможности лежать на дне или маневрировать, не радовало… Все происходившее уже не напоминало дурной сон. Это был сбывшийся кошмар.

И более того. Лодка при ближайшем рассмотрении оказалась никакой не малюткой, а боевым дизелем, стоящим на вооружении и по сей день. Только по документам списанной и разрезанной на базе в Балтийске. Были такие. С несколько меньшими габаритами.

* * *

И потекло невразумительное время, большую часть которого они лежали на дне. Всплывали по ночам ненадолго, тогда свежий воздух прополаскивал отсеки. Зверев оживал, но наверх его уже не приглашали. И вообще, по всему чувствовалось, что экипаж перешел на предбоевой режим. К чему-то готовился. Зверев предполагал, что это будет переход в какой-то новый водоем. После очевидного разгрома базы Охотоведа военные не могли не заметить явных признаков недавнего присутствия в тайном доке какого-то судна. Естественно, у них и в мыслях не должно было мелькать ничего похожего на подводную лодку, живую и готовую к боям и переходам. Звереву не позволяли шататься по посудине. Только трехразовое получение пищи, только пребывание в закутке, только зачитанные книжки. Но со вчерашнего дня и хождения прекратились, и миску с кружкой ему приносили теперь в его камеру неожиданного заточения.

— Вставай, командир, Охотовед вызывает!

Зверев очнулся от какого-то паршивого сна. По характерному покачиванию и свежему воздуху понял, что сейчас ночь и они на поверхности. В подлунном мире.

— С вещами, барин. Эвакуация.

Это матрос Тягин будит его и размахивает при этом ручонками.

— Побыстрей, товарищ. Ялик уже надули.

Зверев поднялся на палубу. Там Охотовед, Пуляев, Ефимов, резиновая лодка болтается под бортом, непогода и не туман пока, а так, полутуманок. Морок, другими словами.

— Ну, что, господа милиционеры и сотрудники. Дело идет к закономерному концу, — объявил Охотовед, — осталось нанести последние штрихи. Рука мастера требует шлифовки. Но дело это несколько опасное. Поэтому вы списываетесь на берег. Идите куда хотите. Вот конверт для господина Пуляева — жалованье. Вот для господина Ефимова. Аналогично. Расписываться в ведомости не нужно. «Трансформер» был хорошей организацией, но больше его нет, счета арестованы, недвижимость взята государством на предмет ответственного сохранения и ревизии. Вам, впрочем, это не Очень интересно. Не знаю, свидимся ли теперь, времена настают не совсем комфортные. Братков наших перебитых на базе помянули. Нас не поминайте. Тогда, наверное, живы будем.

— Ты что несешь, Бухтояров? Что куражишься? Еще не все ракеты выпустил?

— А то, что над страной не небо даже, а эфир. Сладкая мечта. И он чист. Нету там ничего. Только Петр Ильич Чайковский. Но нам сегодня нужно с художником одним разобраться. С передвижником. Ты, Зверев Юрий Иванович, человек аналитический и настырный. Сотрудники у тебя толковые. Все сопоставите, все поймете. Ну, пока. А, совсем забыл… Пистолет ваш, Юрий Иванович. Патроны. Пригодится еще… И вот еще. Приемник. Слушайте последние известия.

И прервался монолог, потому что появился за спиной Охотоведа Грязнов. И ушли они вниз по трапу, люки задраили. Пошла лодка от берега, малым ходом пошла и стала уходить под воду.

— Где мы? — спросил Зверев.

— Я думаю, на западном берегу, — попробовал догадаться Пуляев.

— А я думаю, что на восточном, — остался при своем мнении Ефимов.

— Провериться просто. Мы в южной части озера. Подальше от базы. Это естественно и точно. Значит, если берег восточный, должны быть каналы. Старый и новый. Они до Свирицы тянутся от Шлиссельбурга. Пошли смотреть, — решил Зверев.

Каналов не обнаружилось. Значит, предположительно Охотовед высадил их между Сорталахти и Морьем. Времени на базе и около нее было достаточно, чтобы изучить карту озера досконально. Двигаться по берегу было нецелесообразно и опасно. Операция прочесывания, несомненно, продолжалась. Более безопасным следовало считать маршрут движения по направлению к Сестрорецку. Там город, там вокзалы. Оттуда до Питера рукой подать.

А еще ближе должна была быть Приозерская ветка железной дороги. Километрах в сорока. Там она и оказалась. Но только еще раньше, часа примерно через три, Зверев услышал в последних известиях о том, что тридцать минут назад взорвался и затонул в Ладожском озере теплоход «Репин», на котором группа эстрадных артистов и деятелей от культуры совершала круиз на Валаам и далее, к месту взятого штурмом места дислокации бандформирования, осуществлявшего хорошо спланированные убийства звезд эстрады. При этом в старом то ли доте, то ли бункере никто не уцелел. Теперь вот вся страна следит за ходом поисково-спасательных работ в Ладожском озере.

— Вы как думаете, Юрий Иванович, есть там кого спасать?

— Так были у них все-таки торпеды?

— Значит, были. А «Репин» пароходик старый. Еле на плаву держался. Я на нем путешествовал прошлым летом.

На Финляндском вокзале они задерживаться не стали, пересели в троллейбус, первый попавшийся, сошли у Кондратьевского рынка.

— Ну что, Паша Пуляев и Паша Ефимов. Спасибо вам за выполнение задания. Вот вам и от меня премия. — И Зверев протянул Пуляеву дипломат. — Поделите поровну. И езжайте, ради Бога, в Астрахань. Умоляю. Сейчас прямо берите билеты и уезжайте…

— А вы?

— А мне, как говорится в вестернах, еще повидаться кое с кем нужно.

Зверев пожал руки своим товарищам по несчастью, повернулся и пошел не оглядываясь.

* * *

Он нарушил уже столько предписаний, законов и подзаконных актов, что еще одно несоблюдение очевидного и необходимого правила ничего не могло прибавить или отнять сейчас. Тот закон, который нарушать в данный момент было никак нельзя, гласил: «Домой возврата нет». Впрочем, Зверев не знал и того, есть ли у него сейчас дом. Он так долго отсутствовал.

Ранним утром двор перед домом его призрачного обитания был пуст. Зверев спокойно вошел в подъезд, поднялся к себе на этаж, не обнаружил ничего предосудительного на дверях, кроме бумажки с печатями судебного исполнителя, с чистой совестью сорвал ее, поискал в карманах ключи, нашел их. Легко повернулся в замке верхний и тяжело, с натугой, нижний. Замок был новым, не совсем хорошим. Когда он врезал его, то долго мучился, регулировал, хотел даже обменять на другой, но было лень.

Он вошел, снял в коридоре обувь и куртку, зажег свет, прошел в комнату, достал из шкафа чистую рубаху, спортивные красные трусы с белой каймой, прошел в ванную. Следы обыска явственно отмечались везде и всюду, но он решил заняться наведением порядка немного позже.

Уже лежа в ванне, услышал звонок. Выходить сейчас к телефону не хотелось, но это было необходимо.

— Да. Зверев слушает.

— Юра! Ты! — Это сосед, Иван Иваныч, обнаружил признаки жизни за опечатанной ранее дверью. — Юра? А как?

— А вот так. Я с задания вернулся. С важного и правительственного. Скоро опровержение будет по телику. Смотри и слушай.

— Погоди. Я сейчас подойду, ты мне дверь открой. Я тебя хочу увидеть.

— Я моюсь вообще-то.

— Я обязан. Мало ли что.

— Ну, подходи. — Зверев закрыл левой рукой срамное место, открыл дверь, за ней стоял Иван Иваныч.

— Убедился?

— Так точно. А слышал, пароход рванули сегодня?

— Слышал. Почти что видел.

— А…

— Ну все. Потом приходи. — И закрыл дверь.

После ванны он долго растирал себя полотенцем. Затем поставил турку на газовую конфорку, открыл холодильник. Тот был выключен уже давно, остатки продуктов истлели, и кислый, резкий запах поплыл изнутри. Тогда он закрыл дверцу… Когда вода закипела, насыпал в чашку, большую и синюю, две ложки кофе гранулированного, размешал, выпил.

Бар, естественно, опустел. Ни капельки не оставили ему господа оперативные работники и судебные исполнители. Более никаких поисков он предпринимать не стал. Убедился только, что нет фотографий на второй полке, нет кассет магнитофонных, нет записных книжек. Теперь это вещдоки. А он все же надеялся взглянуть еще раз на несбывшееся и послушать звуки той давней ночи.

Минут тридцать он раскладывал и расставлял вещи, валявшиеся в беспорядке повсюду. Наконец остался удовлетворен. Включил телевизор. Поисково-спасательные мероприятия были затруднены сильным туманом и резким похолоданием, но уже сейчас можно было сказать, что уцелели единицы. Предполагается диверсия. Это значит, что все сказки армии и правоохранительных органов о раздавленном гнезде террора и уничтоженных боевиках, об аресте всех причастных не более чем сказка, в панике сочиненная специалистами по дезинформации. Сегодня состоится экстренное заседание правительства. Введение чрезвычайного положения ожидается сегодня к вечеру, так как требуется некоторая подготовительная работа, но уже сейчас совместные патрули несут дежурство на вокзалах и в местах жизненно важных…

Возвращение его сейчас, несомненно, таким же экстренным образом обсуждается в родной конторе. Далее пока информация уйти не могла. Но уйдет вскоре. Брать его, естественно, не станут. Возьмут под наблюдение, совершенно открытое, иначе есть шанс опять его, Юрия Ивановича, потерять, что совершенно недопустимо. А он, Юрий Иванович, вообще-то зачем вернулся?

Утешало одно — зеленая улица и открытые дороги по всем степеням свободы передвижения. Но при попытке исчезнуть, наверное, убьют. Сомневаться не приходилось. Он даже не стал выглядывать в окно, смотреть на наружку. Просто посидел в своем кресле минут сорок, закрыв глаза, забыв обо всем. Потом стал собираться в путь.

«Жена аптекаря, вся в папильотках, с утра поет…» Или как там? Он вышел во двор, потом на улицу со звучным и неизменяемым названием, помедлил, сел в автобус, добрался до метро.

На станции «Дыбенко» в автобус садиться не стал, взял частника, заведомо не подставку, для чего пришлось потрудиться.

— В Жихарево, брат.

— Сорок тонн.

— Есть такая партия.

На шоссе частенько встречались автоматчики и машины характерной принадлежности. Погода стояла чудесная, предзимняя, дорога, однако, не заледенела.

— А что, брат, на торфа не заедем?

— Это куда?

— Это по поселковой дороге километров десять.

— Деньги вперед.

— Брат, людям верить надо. Вот тебе полтинник. Там постоим недолго и опять в город. Устраивает тебя?

— Не устраивает. Места мне незнакомые, глухие.

— Брат, вот тебе мой ствол. Он заряжен. Так что ты в безопасности.

— Иди ты. Никуда вообще не поеду.

— Поедешь, брат. Я из РУОПа. Могу тебя мобилизовать. А я деньги плачу. Вот удостоверение. Смотри.

— Так бы сразу и сказал. Стоять долго будем?

— Нет. Две минуты. Посмотрю только на одно место — и назад.

— Ты пистолеты свои забери. Едем. А деньги давай. Странный ты мент, нехарактерный. Но это меня не касается. А может, и не мент вовсе. Но ствол есть ствол.

На торфах Зверев обнаружил мерзость запустения. Сорваны были в «поселке будущего» въездные ворота, на стенах домиков отчетливо виднелись следы пулевых попаданий. Гильзы валялись кругом. Стояли укором и предостережением столбы линии электропередачи, но кабель так и не был натянут, валялся рядом. И тут Зверев почуял запах дыма и супа. Он огляделся. Над одним из домиков вился дымок.

— Ну что? Насмотрелся? Едем?

— Подожди, брат. Визит вот нанесу.

Хоттабыч вжался в стену, готовый бежать или просить пощады.

— Здорово, старик. Ты что тут делаешь?

— Витек! Витек! Наших побили всех. Кое-кто, правда, просочился, ушел.

— Кто побил? Как? Ты-то откуда знаешь?

— Да как откуда? Люди пришли, люди ушли. Рассказали. Окружили поселок солдаты, менты. Потребовали всем сдаваться. Дело под вечер было. Это когда Охотоведа в бункере шлепнули.

— А кто сказал, что шлепнули?

— Как кто? Опознали его. Он за бункер бился с другими бомжами. Погиб. Тогда стали чесать все его городки. Все ночлежки в городе закрыли.

— Чтобы ты знал, дед, Охотовед жил, жив и будет жить. Но я тебе этого не говорил. Короче, все побоялись сюда идти жить, а ты нет?

— А что мне будет? Я приполз сюда. Денег на автобус заработал и приполз. Крыша есть. Торфа немерено. Буржуйку соорудил. Тут и аппарат сварочный остался. Автоген. Я умею.

— Дед, а что тут было-то?

— Некоторые сдались солдатам. Некоторые бежали и их поймали. Некоторые ушли. А человек шесть осталось биться. Было у них четыре ствола.

— С кем, дед?

— Сам понимаешь с кем.

— А ты?

— А я тебя ждал. Ты мне обещал билет в Хабаровск.

— Теперь ты, дед, в Хабаровск не поедешь. Теперь тебя арестуют, как только я уеду, и начнут из твоей шкуры ленты резать. Ты зачем сюда приперся, старый дурак? Это же невероятно.

— Ты мне билет дашь или нет?

— Вот тебе деньги, дед. Здесь «лимона» два. Они мне вовсе теперь не нужны.

— Давай. Ничего со мной не будет.

— А не пропьешь?

— Нет. Я в Хабаровск поеду.

— Ну, счастливого пути. Я сейчас выйду, в машину сяду. Как ты из дома выползешь, я не знаю. Был бы Телепин под рукой, он бы тебе помог.

— Телепина-то не будет. Труп его нашли в «Праздничном».

— Шутишь?

— Нет. Говорят, он ракету наводил.

— Дед, ты отползай. Я не знаю как, но отползай.

— Ага. Сейчас только супу поем. Выпить не хочешь?

— Я, дед, баночную не любил никогда. Ты уж извини.

Зверев вышел из домика. Машина стояла на месте.

— Ну, брат, в город. К Финляндскому вокзалу. А там расстанемся.

— С трудом, но верится.

* * *

Сопровождала Зверева на этот раз красная «Нива». Она была заполнена служивым народом под завязку. У поворота на Разметелево появилась еще и группа поддержки в виде голубой «шестерки». Так они и въехали в город.

— Не тебя ли пасут? — осведомился «брат».

— Трудно сказать. Может быть, да, а может быть, нет.

— А мне теперь что делать?

— Довезешь меня — и свободен.

— Ты уверен?

— Конечно. — Он и сам хотел в это верить.

Остановились на привокзальной площади. Зверев порыскал по карманам и, к своему удивлению, нашел еще пятьдесят тысяч.

— Держи. Премия.

— Мы так не договаривались. — И водитель, которому и самому не хотелось выполнять этот рейс за Харона, отвел его руку.

Банк заветный был недалеко. Рукой подать. «Нива» с «шестеркой» остановились рядом. Метрах в ста от Зверева. Он вышел, завязал шнурок на левом ботинке, глубоко вздохнул и зашагал к парадному входу в свой банк.

— Рады вас видеть. Хотите что-нибудь еще положить в ячейку?

— У вас хорошая память.

— За то и держат.

— Для начала взять кое-что.

— Нет проблем.

Зверев обернулся, как бы невзначай. Прямо за спиной двое молодых людей, у дверей входных еще двое. Зверев помахал им рукой.

Хранитель чужих тайн и несуразностей открыл массивную дверь. Молодые люди остались там, в операционном зале, но и выйти из чрева банка, из его подвала, Зверев бы не смог. Несомненно, соответствующие инструкции были получены.

Зверев нашел в бумажнике ключик, маленький, красивый. Вставил его в гнездо. Потом набрал код, удовлетворенно услышал характерный щелчок, повернул ключик, потянул на себя дверцу. Хранитель тайн заглянул было через его плечо, но, поймав строгий взгляд Зверева, осекся. Условный рефлекс. Клиент вправе иметь свои маленькие тайны. Трубка эта переговорная была на месте. Здесь, в подвале, связь могла не сработать. Все-таки сталь и бетон. Он положил телефон в правый карман куртки, закрыл ячейку, спрятал ключик в бумажник, кивнул с благодарностью, пошел чуть впереди сопровождающего. У дверей в хранилище помедлил, подождал, пока не поплывет на петлях чудо инженерной мысли.

В зале все было по-прежнему. Скучала группа наблюдения, ставшая теперь группой захвата, некоторая радость обозначилась на лицах.

— Я хотел бы еще счет открыть.

— Конечно, конечно, — заспешил согласиться то ли управляющий, то ли его лучший заместитель. Зверев не сомневался в блестящем будущем этого, несомненно, законопослушного и в высшей степени приятного господина.

Живой труп Зверев не мог сказать про себя то же самое. Он получил бланк, встал у стойки и приступил к его заполнению. Но прежде вынул из кармана телефон прямой связи с конторой Хозяина.

— Я здесь. Ну сами понимаете где. Выйти не могу. Сейчас меня брать будут. Так что поспешите.

— Продержись минут семь. Все.

Семь минут — это очень серьезно. Но нужно было слушаться.

Зверев аккуратно заполнил бланк, но остался не удовлетворен своей работой, попросил другой и тут же получил его. Никогда в жизни он не заполнял анкеты так аккуратно и вдумчиво.

— Знаете, я передумал. Вернее, ну как вам сказать…

— Нет проблем. Надумаете, заходите. Всегда вам рады.

Блистательный повелитель депозитного хранилища решил проводить Зверева до выхода и этим несколько испортил все для тех, кто ждал его. Теперь приходилось переносить операцию на свежий воздух. Зверев вышел наружу, огляделся. Знакомое и ненавистное лицо он увидел сразу. Не сам Хозяин, а тот, кто вез его в машине, инструктировал, телефон дарил… И когда уже почти потащили Юру к «Ниве», подъехавшей на максимально дозволенное расстояние, вдруг стали оседать те, кто пришел за Зверевым, те, кто вел его все утро до торфов и обратно, все как один, посеченные пулями из многих стволов сразу. И вместо «Нивы» «рафик» с тайной и надежной броней принял его в свое чрево.

Вывозили его опять за город, но, по всей видимости, в какое-то другое место. Вряд ли Хозяин захочет вновь лично говорить с ним, но многочисленная челядь возьмет его в работу. А пока же, на сиденье микроавтобуса, зажатый двумя шкафоподобными слугами большого господина, он вспоминал сегодняшний разговор с Пуляевым и Ефимовым по дороге к полустанку на Приозерской линии.

— Привез нас Охотовед в воинскую часть, а там ни души. Выдал нам форменки, на довольствие поставил, и тогда-то мне и показалось, что я сошел с ума, — говорил Пуляев. — Если ряженых в караулы ставит какой-то деятель от ночлежки, значит, нам всем конец. Нету державы. Но делать-то что? Подрядились — надо выполнять. Хорошо, что живы остались. Ведь нам про дезертира этого он толком ничего не объяснил. Мог он нас и положить. Охотовед — настоящий командир. Сильный, жестокий. Главное для него — дело. Он скольких людей под пули подвел, кого по собственному велению подставил, кто добровольно пошел. Но главное-то он сделал. Порушил империю развлечений. За это ему низкий поклон.

— Так ты одобряешь, что ли, терроризм?

— Это, Юрий Иванович, не терроризм. Это самозащита.

— Так ты не смотри телевизор-то, радио не слушай. Книжки читай. Пушкина декламируй.

— Это невозможно. Ну, я стану Пушкина декламировать. А дети? Теперь поколения три должно пройти, пока эту отраву смоет.

— Паша, я тебе говорю. Поезжай в деревню, дом купи, женись. Слушай граммофон, ходи в баню и лови рыбу.

— А города кому отдать? Мордатым? Шиш им!

— Так получается, ты законченный боец сопротивления.

— Называй меня как хочешь, Юрий Иванович. Но впрочем, я отвлекся. Когда ряженых в караулы расставили, а капитан Елсуков сел возле телефона, чтобы их не разоблачили вовсе, и стал байки про отсутствие полковника выдавать, мы в коровнике ракету отлаживали с Офицером. Охотовед дизель включил, оцепление выставил. Офицер кожуха вскрыл, смонтировал стенд, стал прозванивать схемы на осциллографе. Я ему помогал. Выполнял поручения. Там подержу, здесь посмотрю цифирьку, потом болтики на место поставлю. Офицер толковым оказался. Как выяснилось, Охотовед его давно пас, проверял, личное дело даже украл где-то. То есть у него разведка поставлена. И главное, он не один.

— То есть ты хочешь сказать, что их целое лесничество?

— Именно так. Ну, отладил Офицер ракету, боевую часть установил. Потом мы краном ее на пусковую положили, закрепили, накрыли брезентом. Кран отправили в часть. И все. Меня отпустили. Охотовед забрал меня и повез на Остров.

— А господин Ефимов чем все это время занимался?

— Стоял на часах, жрал в столовке, спал в казарме. Короче, имитировал службу. Так, Паша?

— Именно так.

— А потом и его сняли с довольствия и повезли на острова. Только мы не знали, что на субмарине этой двинем. Тут мы чуть умом не повредились. Но на ялике переправились, спустились внутрь, пошли. В док встали. Пока вы там связи искали со своей фирмой, пока вас морочили, мы рядом были. Только не понимали, что рядом. Это потом Охотовед всех свел в зале. Я все думал, а почему бомжи-то? Почему отпетые? А потом понял, что это соль земли.

— Алкаши-то?

— Вот именно. Это укор нам всем. Испытание. Мы же недавно в одной очереди за пивом стояли, одну пайку в заводской столовой хавали. На футболе орали вместе. Читали детективы вроде «Ничего нет лучше плохой погоды». А теперь они на теплотрассах.

— Но ты-то, Паша, не во дворце.

— Не важно, где я. Тут Охотовед в точку попал. Ты вспомни, какие лица были у тех мужиков, которых он в бункер на смерть привез. Как старцы в скиту. Мне бы там остаться.

— А зачем он это устроил? Мы и так уходили…

— Это чтобы бой был, потом туда ворвались, трупы стали опознавать, несколько позже понимать, что руководство-то тю-тю… Нет никого. А каким образом — непонятно. Время он выиграл. Конечно, все сложнее тут.

— А про колдуна ничего не слышали?

— Про это — нет. В «Соломинке» байки разносились. А что, был колдун?

— Был, Паша. Да еще какой. Он меня и привел сюда.

* * *

— Приехали. Вам на выход.

Это уже к Юрию Ивановичу обращается сосед справа. Открывается дверь фургона, и за ней — владения Хозяина.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5