Леонид Могилёв «Тройное дно» (5-я страница)

Убойные дома Вернувшись в семьдесят седьмую комнату, Зверев застал Зинаиду Ивановну почти спящей. То есть она улеглась на своем диване лицом к стене, выключила большой свет и зажгла ночничок. К дальнейшей работе на сегодня она явно не была расположена. Он прогулялся в душ, постоял на кухне в присутствии шести баб, для которых это святое место было клубом, о чем говорило отсутствие каких-либо кастрюль на конфорках. Только обильные и стремительные тараканы перемещались вокруг, появлялись ниоткуда и уходили — не в щели под панелями и не в вентиляционное окошко, а словно в какую-то потустороннюю дверку. Обитательницы дома сорок четыре не стеснялись постороннего человека и обсуждали свои проблемы в свободной форме и раскованных выражениях. Зверев сделал вид, что ищет отсутствующие при нем сигареты, и ушел.

Тлел светляк ночного огня, тлела надежда. Он лег на свою лежанку. Ночью Зинаида Ивановна Белкина пришла к нему, а потом он поднялся к ней и не уходил уже до утра.

* * *

Из рассказа Хламова Сергея Павловича, известного в народе как УФО или НЛО, подтвержденного Зинаидой Ивановной Белкиной, следовало примерно следующее.

Телепин сюда захаживал в пору своей молодости. Подружек его здесь более не было. Он извел их. Именно так называли случившееся окружающие. Приворотным, что ли, зельем опаивал девок вольный стрелок и начинающий колдун Телепин, но они кормили его, поили, отдавали деньги, а сами сохли. Так случилось с Анкудиновой Файрюзой и Семеновой Наташей, видными и веселыми девушками. В общежитии тогда творился такой разврат, что даже вспоминать совестно. Причем до одиннадцати можно было как бы официально быть в гостях у дамы сердца. После комендант с вахтерами совершали обход, стучали в комнаты и добивались соблюдения прав и обязанностей. После этого можно было легко проникнуть в комнаты через первый этаж или по легендарной пожарной лестнице, а также с помощью трапа.

Моряков вызванивали прямо с судов, еще на подходе к Ленинграду, каким-то образом проникая в диспетчерскую. Рейды разгневанных жен, участковые, оперативники, замполиты… «Жизнь была! — обронила Зинаида Ивановна в сердцах. — А драки какие были!»

Однажды Файрюза пришла с Телепиным. Первым делом он отвадил ее от гульбы. Это было как бы благом, она бегала за Телепиным как собачка, скулила, когда он не приходил, а когда он исчез надолго, стала сохнуть, заболела, и вскоре ее увезли в Чимкент.

Наташа, самая красивая и к тому времени пошедшая по рукам в свои девятнадцать лет нормировщица, тоже пришла однажды домой с Телепиным. И все. Кончилось веселье. Через полгода он «выпил» ее всю, и она умерла. Больше Телепин здесь не появлялся. Его как-то отловили мужики и переломали ребра. Тогда он навел на них порчу, и все исполнители коллективного приговора сгинули. Кто утонул, кто обпился, кто простудился и слег навсегда. Но имя Телепина оказалось под запретом после вовсе уж дикой истории. Семенова Наташа пришла в общежитие и стала открывать дверь в свою комнату. Выглядела она совершенно живой и здоровой, только двигалась как-то медленно. Случилось это в два часа дня, на вахте никого почему-то не оказалось. Обнаружила ее Апраксина Катя, в тот день не работавшая. Она была в декрете, на седьмом месяце. Она вначале не поверила своим глазам, а потом дико закричала и потеряла сознание.

Ни про каких зомби тогда никто ничего не знал. Шел семьдесят пятый год. Фильмов ужасов не было. Журнал «Наука и техника» что-то такое печатал, но очень осторожно. Прибежала дежурная, вызвали милицию и «скорую». У Кати случился выкидыш, а ожившую Наташу Семенову, скребшуюся в свою бывшую комнату, вывели санитары и увезли. Говорят, гроб ее оказался пуст. Потом приходили люди из милиции и как бы из общества «Знание» и объясняли все коллективной галлюцинацией, а тех, кто будет множить слухи, пообещали привлечь по статье. После этого некоторые выписались из общежития и уехали.

Комнату же, в которую хотела попасть зомби и в которой никто после не хотел жить, сделали складской. Вещи, находившиеся там, стали приносить своим хозяевам несчастья. И тогда ее вообще заперли. Потом ее арендовало какое-то акционерное общество.

— Какое общество, Зина?

— Какое-то историческое. Комендант знает.

— Ну, кажется, моя командировка идет к концу. Осталось посмотреть, что там, за запертой дверью.

* * *

Зверев запросил внеочередной связи с Вакулиным и не получил ее. Тот целый день был в разъездах. Только вечером, позвонив на пульт, он узнал, что Зверев жив и здоров и просит связи. Пришлось рисковать. Зинаиду Ивановну вызвали к телефону и попросили приехать к выходу из метро на станции «Балтийская», причем срочно. Туда она отвезла записку от Зверева, которая через полчаса была у Вакулина.

Примерно в двадцать один час коменданта общежития вызвали на рабочее место, в свой кабинет. Там строгий следователь из милиции и два его сотрудника попросили вскрыть одну из комнат вверенного заботам коменданта помещения, предположительно для проверки по одному из дел о наркотиках. Никаких ключей от этой комнаты у уважаемой дамы не было, так как комната оказалась незаконно сданной в аренду некоему обществу, называвшему себя военно-историческим. То есть комендантша как бы могла сдавать комнаты по согласованию с администрацией предприятия, к которому общежитие еще имело отношение. Но эта сделка была личной инициативой директрисы. Или комендантши. Кому как больше нравится. Массивная железная дверь, установленная полгода назад, требовала специальных инструментов. Окно комнаты оказалось обрешеченным изнутри. Телефоны арендаторов не отвечали, возможно вследствие позднего времени. Бригаду технического обеспечения ожидали в директорском кабинете. Пили чай, беседовали. На подъехавшую иномарку никто не обратил особого внимания, включая старушку на вахте. Возможно, она приняла вышедшего из нее молодого человека еще за одного сотрудника милиции. Но потом она опомнилась и решила проследить, куда, собственно говоря, он пошел, а увидев, что тот открывает на втором этаже дверь, из-за которой и прибыла сегодня столь представительная делегация, на свою беду спросила: «А что без понятых?»

— А вот вы и будете понятой, только побыстрее, пожалуйста.

— Да нет. У меня же вахта.

— А где комендант?

— Сейчас, сейчас… — И окажись бы Кулибина Светлана Егоровна, двадцать восьмого года рождения, за открытой уже дверью, но почуявшая что-то комендантша поднималась на этаж…

— А вот же, — только и успела она сказать, как пуля из пистолета с глушителем аккуратно пробила ей модный костюм и сердце. Удивляясь и пытаясь вскрикнуть, комендантша сделала шаг к лестнице и упала, грузно и неприлично.

— Молчи, бабушка, молчи, — проговорил убийца и выстрелил несостоявшейся понятой в лоб. А коридор-то в это время суток что Бродвей. Из кухни в комнаты, из душа, из туалета и просто без определенной надобности.

Зверев прекрасно знал, какой звук получается при стрельбе из пистолета с глушителем. Он бы смог различить его среди всех других звуков, даже если бы находился далеко. А тут всего-то один этаж — и слух, обостренный ожиданием.

Вначале на лестнице он увидел убитого Славика Юркова. Тот сидел прислонившись к стене, и изо рта его стекала липкая струйка. Его напарника он опознать не успел. Тот лежал лицом вниз, на втором этаже, рядом с трупом комендантши. Никакого оружия у него сейчас не было. Вакулин должен был завтра принести ему ствол. Уже отваливала машина, уже хлопала дверками, когда Зверев нашел за поясом, на теле мертвого Славика, пистолет и, понимая, что никто ему уже сейчас не поможет, бросился на кухню и распахнул окно. Машина была уже метрах в пятнадцати, когда он стал стрелять.

Ни о каких колесах не могло быть сейчас и речи. Он выпустил всю обойму по крыше, по боковому стеклу, когда занесло эту отвратительную жестяную коробку белого цвета, и еще раз — туда, где все не отпускал руль водитель. Машина ткнулась мордой в забор, бетонный и надежный, и остановилась.

* * *

Теперь Звереву должно было стать совсем плохо. Рядом, метрах в тридцати, — проходная с военизированной охраной. Сейчас здесь будет ОМОН и целая толпа разнообразного служивого народа. Он за заветную дверь даже заглянуть не успевал. Рывком к Зинаиде Ивановне, накинуть куртку и бежать. Бежать, выйти спокойно из общежития — и налево, мимо бассейна, левее гастронома, к конечной остановке.

Звереву повезло. Рейсовый автобус уже отправлялся. Он бы ушел давно, но всем было любопытно, что это за пальба совсем рядом. Людей на остановке было много. Никто на него и внимания не обратил. И уже в туннеле — мигалка милицейская, черный фургон с автоматчиками, и все… Вот она, Двинка. Конечная трамвая. И двадцать восьмой выруливает с круга. Можно сесть и успокоиться.

* * *

Хорошо спать в поезде на Москву. Сладко. В семь часов он будет в столице. В девять пересядет на Ленинградском вокзале на обратный маршрут, чтобы в восемнадцать часов оказаться на месте встречи, которое изменить нельзя. Вакулин будет ждать его и при этом рисковать безумно. Он расскажет, кого нашли в расстрелянной Зверевым иномарке, он даже не успел сообразить, что это за машина, кажется «тойота», что было в комнате за стальной дверью и, может быть, что кто-то все же остался в живых из его товарищей по службе. Это он вызвал их туда, он подставил под профессионала из белой «тойоты». Но хуже всего то, что двадцать баб дадут теперь приметы Зверева сыскарям из чужого района, и те изумятся. Зверев жил, Зверев жив. Зверев не будет жить. И подставился Вакулин, который послал людей в дом номер сорок четыре. Все. Идти никуда не нужно. Связь прервана. Нужно искать Пуляева и попытаться дать знать о себе. Только уже не Вакулину. Кто это может быть? Можно позвонить генералу. Прямо в кабинет. Попросить помочь в одном пустяковом деле. После этого Хозяин достанет его через пять минут. Хозяин не хочет, чтобы дело двигалось подобным образом. Ему виднее. Он же Хозяин.

Ночевал Зверев, как и хотел, в поезде на Москву.

…В Москве он обнаружил, что денег на обратный билет ему не хватает, даже на общий вагон. «Конечно. Пивко с уфологом. Лещ. Не было бы приватных бесед о гуманоидах — ничего бы и не случилось. Или случилось, но каким-то другим образом. И ехать бы никуда не пришлось. И Зинаида Ивановна — женщина вовсе не вредная». Что теперь с ней будет, ему не хотелось даже представлять.

…Ваня Соколов оказался на месте. Сидел себе в литературном агентстве, над текстами работал. Один в кабинете. Сначала испугался. Потом ощупал друга Юру, обнял. Закрыл дверь на ключ.

— Это у меня легенда сейчас такая. Живой труп. Придется с тебя взять подписку о неразглашении.

— Я готов. Что, чем-то могу помочь? — Ваня всерьез разволновался.

— Ты мне денег не займешь? Тысяч сто. Мне в Питер вернуться. А в бухгалтерии родной я как труп прохожу.

— Денег — это просто. Слушай, — полез он было в бумажник, но остановился, — а если ты в настоящий труп превратишься, то не отдашь мне сто тысяч?

— Ты литератор. Знать, по лицу видишь, что я не жилец.

— По лицу я у тебя ничего не вижу. Лоснишься, как мартовский кот. Давай я тебе аванс выпишу, под роман. Пиши заявку.

— Давай авторучку.

— Авторучки не надо. Диктуй. Я сейчас наберу на компьютере. Нужна заявка. А остальное я беру на себя. О чем будешь сочинять?

— Ну, скажем, гибнет эстрадная пара, потом еще один ублюдок, потом — целая гора трупов. И еще одному отрывает голову крыса, начиненная взрывчаткой. А потом лучшая певица всех времен и народов говорит, что ее это не коснется, и лично от президента получает право выступить в бывшем дворце культуры, где и ее собираются убить злоумышленники.

— Отлично. Это дело, по которому ты работаешь. Это бестселлер. А кто убийца?

— А это и предстоит выяснить главному герою, менту вне закона. Сюжет обычный. Важно, как подать.

— Готово. Сиди тут, я пошел.

— Куда?

— У начальников подписать. Аванс выписать. Нам как раз деньги привезли за реализацию. Завтра их уже не будет. Большого аванса тебе не видать. Паспорт, конечно, чужой?

— Конечно.

— Давай-ка его сюда. Так.

Через сорок минут Ваня вернулся с бланком договора.

— Вот, господин Ревякин, подпишите здесь. Теперь идите в кассу, это в конце коридора. Я сказал, что рукопись читал. Ты только не умирай, а роман есть кому написать. Этим мы сейчас и займемся. Без тебя. Под псевдонимом хочешь или под настоящей фамилией?

Звереву вдруг захотелось стать писателем.

— Под псевдонимом. Юрий Зверев. Рукопись, найденная в номере гостиницы. Рядом тело молодой женщины, убитой отравленными иглами. Яд из четырнадцатого века.

— Классно.

* * *

Миллион — деньги хорошие. Очень даже неплохие. Много можно приобрести полезных вещей. Можно поесть, попить, даже номер подешевле снять, тысяч за сто, с телефоном, возле автовокзала на Обводном. Хотя — уже нельзя. Паспорт засвечен у Зинаиды Ивановны. В жизни, не богатой событиями, и при пристрастии к изучению чужих документов, она, конечно, и номер с серией запомнила, не говоря уже об имени и фамилии постояльца, стрелка из засады, беглого мента, врага трудового буржуазного народа. Может быть, и хватит ей ума не говорить лишнего, но, по всей видимости, не хватит. Паспорт этот теперь можно выбросить в урну. Да и зачем ему паспорт? Живут же люди без документов, бульон пьют, спят в «гостиницах», изредка колдуют.

Телепин дал направление, азимут, ориентир, обозначив Канонерский остров как нечто важное, вложил в голову ребенка информацию о сорок четвертом доме, а он не смог ею воспользоваться. Не смог, а может быть, не дали. Или не хотели дать. Заморочили, чтобы увести в сторону. В сторону от чего? Что происходит? Хохряков, умелый исполнитель приговора, умелец, мастер золотые руки, где-то же сидит теперь, пиво пьет или колдовское зелье, а его хозяева обдумывают, как и где его применить. А колдун Телепин, может быть, и сейчас идет за ним следом, невидимый и тщеславный, глумится.

Зверев оглянулся, посмотрел, нет ли следов босых ног. Потом плюнул на осеннюю землю. Пошел себе дальше.

Из телефона-автомата он позвонил на пульт, но ему никто не ответил. Тогда, понимая, что делает уже совершенно не то, делает все против правил, положил платок на телефонную трубку, позвонил Вакулину в отдел. Ответил незнакомый голос.

— Мне капитана Вакулина.

— Кто говорит?

— Его внештатный сотрудник. У меня информация.

— Можете передать мне.

— Он говорил, что только ему.

— Через час, станция метро «Приморская», возле входа. Держите в руке газету, свернутую в рулончик. В левой руке.

— Я не приду.

— Подождите, не кладите трубку…

Теперь поскорей от этого телефона.

Впрочем, была у него еще одна квартира…

Зверев проверился, уже чисто рефлекторно, добираясь до улицы Дыбенко, потом еще раз, поднялся на третий этаж дома. «Корабль» длинный, начиненный, как соты, медом бытия. Здесь неприкосновенное помещение. На случай бегства, смены в очередной раз общественно-политического строя. Однокомнатная квартира. Фонд специальный и секретный. Найти его здесь можно. Только никто в конторе не знает, что у него от этой квартиры ключи. Не все так просто в этом королевстве.

Здесь ничего нет. Только диван, телевизор, радиоприемник «Океан», холодильник, телефон, немного посуды. Квартира приватизирована, хозяин как бы на заработках где-то. Квартплата за год вперед внесена, счетов за электричество не наблюдается. Ключи от этой квартиры — личное достижение Зверева Юрия Ивановича. Есть и у него своя разведка и контрразведка. Непрост Юрий Иванович. Вот только вляпался в умонепостижимое дело, заказан на отстрел, заколдован, обведен вокруг пальца и ищет неизвестно что.

Есть в этой квартире кое-что нужное ему. Рация в шкафу, с батареями свежими, аккумуляторными. Зверев ложится на диван, щелкает тумблером, слушает, о чем говорят экипажи, наряды, посты, какие указания следуют из конторы, как они выполняются. И не зря. К вечеру выясняется, что капитан Вакулин-то тоже в бегах. Ориентировка на них обоих пошла в работу. Фамилий не называется. Зверев — оборотень один. Вакулин — оборотень два. Чудесно. Теперь идет работа по всем контактам Вакулина, по всем его адресам, сексотам, делам. Есть с их стороны баррикады еще кое-кто помимо колдуна. Гражина Никодимовна Стручок — женщина-вамп, два невольника чести — Пуляев и Ефимов. Один давно ушел на задание, другой только что. Оба на связь не выходили. Это с ним, со Зверевым. Возможно, что-то знает Вакулин. Только вот где он сейчас? И кажется, что выход есть. Два эти клоуна, вор несостоявшийся и его пьяный товарищ, прошли мимо зорких глаз руководства. Как и вся ночлежная версия. Не берут ее в расчет, какие из бомжей боевики и оперативники? Значит, можно предполагать, что Вакулин отправится туда же. Слушать музыку трущоб, бульон хлебать с булкой. И значит, там шанс и там выход.

Испытывать судьбу он более не стал. Выключил и уложил рацию в шкаф, прибрался, поправил покрывало на диване, вышел, запер дверь. И еще кое-что прихватил Зверев: пистолет и три обоймы. Нашлась в шкафу сумка для этого добра. Сверху положил пачку газет с журнального столика, выйдя на улицу, купил связку бананов, апельсинов два кило — и их туда же.

Снег, неверный и преждевременный, исчезал. Зверев сжал в кармане жетон. «Кто первым сказал про очистку совести? Когда это было? Два компонента в одном флаконе. Один чистит, второй освежает. Не хватает третьего, чтобы закрепить. Значит, три в одном. Или трое против одного. Ты один, Зверев. Молчит связной телефон — пульт. Ты идешь по городу Кировску Ленинградской области, который нельзя переименовать, потому что так этот город назвали от рождения. Вот и памятник вождю не убран. Стоит себе на центральной площади города, спиной к зданию администрации, с фасада не очень вместительному, но это только одна сторона квадрата, а там внутри переходы и коридоры, кабинеты и ниши. А под зданием, несомненно, бункер для вождей местного значения. На случай уже не ядерного удара, а штурма противной стороны, которая как бы еще не сторона, а нечто аморфное, неустойчивое, но уже твердеющее и материализующееся. И по настилам строительных лесов этой конструкции, по навесным лесенкам и дощечкам, перекинутым несколько выше уровня земли, а тем более выше уровня бункеров и бомбоубежищ, дефилирует Юрий Иванович Зверев, который уже кремирован и похоронен, которого уже нет в природе, но которого ищут прохожие, ищет милиция, ищут другие ведомства. Хозяин ищет и, видимо, скоро найдет».

Телефон здесь местный. По межгороду можно позвонить с почты, для чего нужно миновать площадь, памятник, властный квадрат и еще пару домов. Он поднялся на второй этаж, купил три минуты телефонного времени и вошел в кабину. После того как он услышит десять раз длинный гудок, он выйдет на асфальт в талом снегу, присядет на скамью, подняв воротник, и подумает, что делать дальше.

Трубку взяли на четвертом гудке…

— Николая Васильевича нет ли дома?

— Его нет, но скоро он будет.

— Как скоро?

— Часу в четвертом. Что-нибудь передать?

— Я в четвертом часу перезвоню. Привет передавайте.

Вот и все. Разговор этот с невидимым абонентом означал, что Вакулин будет ждать его сегодня, а также завтра по варианту четыре. Это дом на Пушкинской, десять, где великолепный проход на Лиговку, хотя и обрешеченный, но преодолеваемый, и на Пушкинскую, и совершенно великолепное место для уходов и проверок. Полгода назад здесь возле бокового флигеля был найден труп бомжа со следами насильственной смерти, который был уже почти отвезен для захоронения в «братской могиле», но вовремя был опознан и оказался исчезнувшим несколько месяцев перед тем директором одного из московских коммерческих банков. Впрочем, дальнейшее следствие ничего не дало, но, по крайней мере, человек был похоронен там, где пожелали его родственники. Хотя, судя по всему, он заслуживал именно «братской могилы».

Несколько повеселевший Зверев вернулся к автостанции и, имея в запасе четыре часа и двадцать минут, зашел в буфет. Там он купил совершенно свежую, еще горячую булочку с ванилью и довольно приличный кофе, от чего и вовсе пришел в благодушное настроение.

В Петербурге автобус остановился возле метро на улице Дыбенко. Зверев вышел, купил газету, на перегоне до площади Александра Невского просмотрел ее, не обнаружил ничего нового, кроме предчувствия чего-то страшного и непоправимого. Предчувствие это с каждым днем усиливалось, как будто сгущался уже сам воздух.

Далее он перешел на другую линию и вышел из метро на площади Восстания. Можно было это сделать и на Маяковского, но к месту встреч он подходил по возможности со стороны, прокручивал в голове запасные варианты, вживался в обстановку, автоматически проверялся.

До встречи было еще сорок минут, когда через проходной двор десятого дома по улице Марата он вышел на Пушкинскую и понял, что все не так складно и хорошо, как ему представлялось только что.

Он не был здесь давно. Все изменилось в ту сторону, которую называют худшей. Некогда оторванные и лежавшие на асфальте ворота, сваренные в качестве хотя бы какого-то препятствия круговращению племен и народов, обитавших в этой нише человеческого бытия, были установлены на прежнее место, укреплены и… пока открыты. Но теперь за ними кипела совсем другая жизнь. Затянувшийся отстой дома был прерван. Во дворе лежали фермы строительного крана, хлопотали рабочие. День заканчивался, но они хлопотали.

Как бы просто так, бесцельно и праздно, он прошел через двор и вошел в первый подъезд слева, где обнаружил пробитую стену, перила и ступеньки, выход во двор к боковому флигелю. Ворота на Лиговку были открыты. Немного погодя он обнаружил второй вход в дом, через другой подъезд, но дверь во двор была заколочена намертво. В принципе не было в происходящем ничего страшного, в том случае, если Бог сохранит их еще раз, если Вакулин придет несколько раньше назначенного времени, поймет, и переварит изменения, и сориентируется. Они должны были пересечься во дворе, там, где сейчас предвечерние хлопоты и ожидание созидательного труда, присесть на кирпичах, ставших вечной приметой этого двора, обменяться несколькими фразами, решить, что делать дальше. Вакулин должен был обладать бесценной информацией: знанием того, что нашлось в нехорошей комнате дома сорок четыре на Канонерском острове и что хотел забрать там расстрелянный Зверевым в белой «тойоте» молодой человек, и нагородивший ради этой, очень важной для него вещи, гору трупов. Вместе с тем то, что знал Зверев, уже должно было дать приблизительный азимут для поиска того, кто посылал неумолимых убийц, охотников за «попсой».

Но Вакулин опоздал. Он пришел вовремя, за две минуты до встречи. Если бы ворота на Пушкинскую были заперты, он бы, несомненно, через восьмой дом попробовал пройти мимо мусорных баков к другим, проходимым воротам, не обнаружив их, ткнулся бы в мнимый подъезд слева, так как он ближе к проходу, понял бы ситуацию, двинулся дальше, к помойке в тупичке, потому что там тоже перила и лесенка, которых раньше не было, и либо не стал бы входить, вернулся и передал на пульт другой вариант, либо вошел бы во двор и уяснил, что выход со двора на Лиговку только один. Но все произошло совсем не так.

Ровно в девятнадцать часов Зверев вновь вошел через единственный проходной подъезд во двор и увидел, как со стороны Пушкинской в калитку входит Вакулин с дипломатом в правой руке, как оборачивается, ничего не замечая предосудительного сзади, как, увидев его, Зверева, и трех рабочих, которые просто стоят и курят, считает ситуацию нормальной, приближается к нему… И тут раздается сухой щелчок. Но это не затвор пистолета, это совершенно другое, непредвиденное. Рабочие, которые, оказывается, и не рабочие вовсе, перестают курить, один из них идет к калитке, навешивает на нее огромный замок и защелкивает его, а двое других медленно обходят их с двух сторон. И тогда Вакулин совершает единственно возможное — передает дипломат Звереву. Зверев был здесь раньше, он должен знать, как уйти, если они не смогут уйти вдвоем. Зверев принимает дипломат левой рукой, а правой тащит из-под расстегнутой заблаговременно куртки свое оружие, видит, как уже взлетают на уровень его груди стволы двоих «крановщиков», стреляет первым в того, что ближе и левей, видит, как падает, перекатываясь, Вакулин, словно всю жизнь этим только и занимался, и стреляет трижды, но все же неудачно, мимо, но Зверев благодаря этому трюкачеству всаживает две пули в живот второго мужика, который в телогрейке и сапожищах совершенно естествен, но теперь он оседает погано, не по-рабочему, жалостливо как-то, а третий их товарищ мечется возле решетки, качается, — и они понимают, что он безоружен, и Зверев хочет отобрать ключи, потому что нельзя на Лиговку, никак нельзя, но Вакулин бежит все же туда, а повиснуть на заборе этом четырехметровом — значит, получить пулю, и вот уже щелкает замок и через калитку бегут к ним здоровенные парни в кожанках, Зверев бросается в подъезд на Лиговку, а Вакулин пытается пробежать через проходной двор туда же, но отщелкивает свои короткие хлопки автомат — и он оседает, совсем по-другому, деликатно и спокойно, как будто для того, чтобы отдохнуть после хорошо сделанной работы.

И тогда Зверев бежит к чердаку. Наверх, только туда, а двумя пролетами ниже погоня, но он бежит хорошо, не сбивая дыхания, это потому что никакой водки и бессонная ночь, а потому автопилот и ясная голова, под пеленой легкой усталости. Он готовится расстрелять чердачный замок, но решетка открыта, потому что днем смотрели трубы и нет там никакого парового, а значит, нет и бомжей, и он видит слуховое окно, но прежде замирает за колонной, свет падает выгодно для него, и, когда появляется одна голова в просвете, он медлит, простреливает голову того, что сзади, и падающего вбок преследователя и только потом, подтянувшись на руках, всю силу вложив в этот мах, выкатывается на крышу и бежит посередине, так, чтобы ограничивался сектор обстрела для стоящих внизу, в сторону, противоположную Невскому, там пожарная лестница на четырнадцатом доме, она во дворике и туда никому прежде него не успеть. Теперь на одних руках он спускается вниз, через три поперечины, едва касаясь ногами стальных кругляшей, спрыгивает во двор, а дипломат под застегнутой курткой, прижат надежно, и новая обойма входит на место старой, раздарившей столько смерти. Только он уже во внутреннем кармане, ствол. Теперь через проходной подъезд, на улицу… Трамвай, такси, нет, частник, нет, ага, вот оно… Он откидывается на сиденье.

— В Пулково! Умоляю — быстрее…

«Волга» срывается с места, а через три квартала он кидает водителю деньги, выскакивает, бежит, потом спокойно входит в метро на Владимирском, теперь до «Александра Невского», не раньше, не надо суетиться, теперь наверх, снова мотор, теперь уже спокойней.

— На Балтийский вокзал!

Но на полпути опять выйти, снова пересесть, выйти, через дворы, через скверики, и, наконец, последний частник везет его снова в Кировск.

* * *

На платформе в Кировске Зверев еще раз перечитывает расписание автобусов. Отсюда можно передвигаться в Шлиссельбург, по Мурманской дороге до Жихарева, вернуться в Питер или отлавливать транзитные междугородные «икарусы», и на одном из них добраться аж до Петрозаводска. На сегодня этот рейс уже отбыл. Самой дальней точкой маршрута, в которую он мог попасть нынешним вечером, был Волхов. Разложив время прибытия и отправления по ячейкам памяти, справившись в кассе об отмене рейсов, он сел в углу зала ожидания, потом передумал, перешел на ту платформу, с которой мог добраться до славного города Волхова, посмотрел по сторонам, присел на скамью и раскрыл дипломат.

В дипломате под полотенцем и туалетными принадлежностями находились два пухлых конверта. Из тех, в которые вкладывают документы в канцеляриях — серые, плотные. Он открыл первый. Пачка ксерокопий по делу о сорок четвертом доме.

«…и при осмотре комнаты было обнаружено следующее:

Форма военно-полевая рядового и командного состава советской армии образца… — комплектов, в отличном состоянии.

Форма военно-полевая немецкой армии рядового и командного… — комплектов, в хорошем состоянии, со следами починки…

Форма советская военно-полевая, образца… комплектов…

Форма польской… комплектов…

На мундирах и гимнастерках знаки отличия, в точности соответствующие… боевые награды — ордена и медали — следующие…

Макеты оружия, в том числе —…

Учебное оружие, в том числе…»

Комната была сдана, хотя и в порядке частной инициативы, военно-историческому клубу «Трансформер». Ничего удивительного в том, что находилось за дверью этой комнаты, не было. Странным было то, что, по показаниям жильцов общежития, дверь в эту комнату не открывалась уже полгода. То есть все лето, часть весны и осени. Как и когда завозилось обмундирование и оружейные игрушки, тоже толком никто не помнил. Значит, скорее всего, ночью, быстро и в упакованном виде. Ну и что, что ночью? Не было в этом никакого большого несчастья. Сняли комнату, завезли барахло.

Далее шла справка о проходивших за последний год клубных играх, штурмах, наступлениях и парадах. Справка о всех военно-исторических клубах города и области. «Трансформер» ни в одном из мероприятий не участвовал.

Список участников клуба находился в стадии уточнения. Фамилии проверялись. Вторая странность заключалась в том, что выясненные личности были, как правило, людьми за сорок и на сегодняшний день безработными и часто лицами бомж. Зверев посмотрел в вечернее небо, на фонари, проводил глазами автобус на Новую Ладогу, стал читать дальше.

Президент «Трансформера» господин-товарищ Бухтояров Илья Сергеевич, в прошлом бизнесмен, и довольно преуспевающий, впоследствии разочаровавшийся в бизнесе после некоторых неудач, однако не бросивший коммерцию совсем. Здесь информация была крайне скудной. Требовались оперативные наработки.

Теперь этот самый «Трансформер» арендовал бросовую землю на старых торфоразработках и строил там нечто вроде дома отдыха и реабилитации для бомжей. Им были заключены соответствующие договора и выполнен уже некоторый объем работ, посильный, пожалуй, среднему СМУ, и все это силами бомжей. Господину Бухтоярову нельзя было отказать в деловых качествах.

То, что хотел найти Зверев в копиях, как видно в спешке сделанных Вакулиным, отсутствовало. Точнее, он узнал, что при Евстигнееве Марате Абдуллаевиче ничего, кроме личных документов, не было обнаружено. Он не успел взять того, за чем приходил. Машину его разобрали по винтикам. Одежду вывернули наизнанку. Ни наркотиков, ни блокнота с адресами, ни аудио- или видеокассет, ни дискет каких-либо. Только две пули от Зверева. Одна из них смертельная. Под левую лопатку.

Далее шли акты баллистических экспертиз, отпечатки пальцев, допросы, допросы, допросы. Как будто Вакулин, еще не зная, что понадобится, копировал дело от начала до конца. Как там его? Оборотень два? Оборотень один еще жив. Бумажки попали по назначению.

Второй же конверт был и вовсе неожиданным. Деньги. Это были те самые деньги, которые не захотела повесить на Пуляева та самая фирма и которые они с Вакулиным хранили вопреки всем правилам и законам. Хранили вовсе не в рабочем сейфе. Те самые деньги, которые он обещал отдать Пуляеву после завершения операции. И где же сейчас их счастливый обладатель?

Зверев закрыл дипломат, перешел на другую платформу. Автобус до Жихарева — вот что ему сейчас было нужно. Там его новая точка отсчета или точка падения. Где-то там Пуляев, возможно, там Ефимов и тот, кого он ненавидел. Тот, кто знал дорогу в ад, — Телепин.

В старом-престаром «ЛАЗе» он отправился в путь. Пассажиров набралось преизрядно. Зверев не упорствовал при посадке, и потому ему досталось место на заднем сиденье, над двигателем, в запахе сочившегося выхлопа. Он не страдал аллергией и бронхитом, а потому дорога эта мурманская была ему приятна. Сосны, посты ГАИ, где ориентировки на него должны были быть по всем законам жанра, Синявино, славное как высотами, так и болотами, птицефабрики и снова сосны и указатели, близкие и далекие.

В Жихарево, оно же станция Назия, автобус прибыл в двадцать один час семнадцать минут. Следовало подумать о ночлеге. Вторую ночь без сна, после пережитого сегодня, он просто не выдержал бы и отключился бы где-нибудь на скамье.

Гостиница таки нашлась: номер за восемьдесят тысяч с телевизором и душем в коридоре. Не соображая уже почти ничего, совершенно рефлекторно, он купил в ларьке дорогую, заведомо не подлежащую подделке бутылку джина, пакет яблочного сока, пакет какой-то сервелатной нарезки и батон. Потом, уже засыпая, стоял под душем, добрался до номера, изнутри повернул дважды ключ в замке, ему этого показалось мало, и он заклинил дверь ножкой стула, потом сорвал акцизную наклейку, пробку, сделал два больших глотка, надломил батон и больше уже ничего не помнил…

Проснулся он в десять часов, отдохнувший и с ясной головой.

— …А что, старик, где здесь бомжи квартируют?

— Алкаши-то?

— Ну да.

— Химики?

— Ну конечно.

— А ты по следственной части?

— Угадал, старик.

— Чего ж тут не угадать. Ваш брат сыскной тут уже третий день рыщет. Говорят, беглого дезертира из ОМОНа ищут, а мы думаем, что не так.

— А как?

— А что — не знаем, но не так…

— Так как проехать?

— А тебе в конторе не объяснили? То-то же. А говоришь, все так.

— Мы кажется, старик, говорим про разное.

— Тебе если на торфа, то туда автобусы не ходят. Пойди к своим, они тебя доставят на «джипе».

— Да я, старик, не из их команды. Бери выше.

— Ну вот. Чекист. А говорили — все в порядке. Это кому же в голову пришло для воров санаторий строить?

— Не наше дело, старик.

— А что наше?

— Мое дело спросить, твое не ответить. У тебя документы с собой?

— А ты знаешь, сколько я фронтов прошел?

— А документы?

— А служебное удостоверение?

— А почему бы и нет? — И Зверев помахал перед ним маленькой книжкой, которую, впрочем, раскрывать не стал.

Это произвело впечатление.

— У них автомобиль по утрам и вечерам туда ходит. Пешком замучаешься, по грунтовой дороге. А лучше пойди мимо вот тех складов, там «ГАЗ-53». Витька Жродов. Деньги есть?

— А то.

— Он тебя добросит.

— Ну, выживай, дед. Скажу по секрету, наши близко.

— Иди ты, начальник, куда хотел…

Витька остановился, как и просил Зверев, в полукилометре от владений «Трансформера». Зверев проводил взглядом возвращавшийся в поселок автомобиль, глубоко вздохнул и, свернув с торной дороги, пошел по пересеченной местности.

Территория «Трансформера» была обнесена проволочной сеткой. Достаточно дорогое удовольствие, если учесть еще четыре поста охраны по углам прямоугольного поселка «сверхновых русских». Никакого оружия у часовых Зверев не разглядел, хотя провел рядом с «территорией» часа три. Около пятнадцати часов въехал туда еще один «ГАЗ» пятьдесят третий, из кабины вышел мужчина, крепкий и сухой, в спортивном костюме, новых резиновых сапогах и чистой телогрейке. Машина осталась у выезда из «санатория», водитель, пожилой, в дорогой теплой кепке, вышел из кабины и отправился, как видно, в столовую, которой тут служил монтажный вагончик.

Наблюдательный пункт Зверева располагался на взгорке, в осиннике, метрах в четырехстах от левого крыла этой зоны. Он все силился подобрать точное название объекту, который был его целью, и не мог.

У Зверева было отличное зрение. Гораздо больше единицы, и потому он узнал Ефимова в работяге, подошедшем с бригадой к главным воротам в семнадцать часов. Они шли натруженно и как-то основательно. Так в прошлом ходили «хозяева страны», на поверку оказавшиеся предметом глумлений, насмешек и манипуляций. Ефимов шел как гегемон. А может быть, он и был им всегда. Звереву стало мучительно стыдно за то, что он проделал даже не с безвинным Ефимовым, а с фактическим вором Пуляевым. Он впутал их в такое дело, бросил под такие жернова, о которых и сам имел пока смутное представление, но жернова эти не знали пощады и снисхождения.

Ближе к ночи он замерз, устал, ноги у него затекли, голова потяжелела и начался легкий жар. Тогда он достал купленный вчера джин, отпил граммов сто пятьдесят, доел батон и нарезку. Захотелось пить, но воды-то у него и не было. Тогда он скатал кругляк снега, не растаявшего здесь, в лесу, и медленно стал его растворять во рту, согревая и постепенно утоляя жажду.

Вскоре стало известно, что Ефимов живет в третьем с левой стороны домике совместно еще с тремя личностями. Они долго сидели на порожке перед сном, курили, разговаривали. Потом все дружно встали и ушли внутрь.

Этот странный военно-исторический клуб «Трансформер» хранил покой своих то ли рабов, то ли рядовых и командиров запаса. Сменялись часовые, горел прожектор на мачте, освещая плац и дорожку к главным воротам.

В полночь Зверев решился. Была все же мертвая зона — между двумя часовыми с правого крыла, там, где близко подходили к оградительной сетке осины и темнела дренажная канава…

Работа делает свободнымЧтобы оказаться сейчас здесь, Звереву пришлось встретиться несколько ранее с разными и непохожими людьми. А в местах каких…

Судя по рассказам Пуляева, старику было свойственно постоянство, и потому Зверев решил искать его подле легендарной «Соломинки». Давно остыли печи и перебрались в другие места повара. Там, где спали пасынки судьбы, там, где они гостили, ныне фирма «Винт» собирала и ремонтировала компьютеры. Ничего не напоминало о стрельбе и казусах. Казалось, прошла целая вечность с того дня, как боевой яд пятисот летней давности уложил сытыми мордами дуэт-варьете на столик ресторана в Пулкове, а труп-фантом привел его сюда, в трущобную разливочную. Зверев словно бы вернулся к местам своей юности.

Хоттабыч благодаря своей внешности оказался личностью узнаваемой. Обитатели дома, располагавшиеся в его фасаде, частенько видели старика. Сказали, что он и спал теперь на чердаке, благо отопительный сезон уже начался, а температура воздуха еще позволяла разглядывать звезды сквозь раскрытые слуховые окна. Отапливался только фасад, но в доме, старом, не реставрировавшемся, должна была сохраниться система обратного розлива, то есть по периметру всего чердака проходила горячая труба, из которой вода уже растекалась по стоякам. Они были в большинстве заглушены, лишь несколько еще жили, позволяя последним обитателям дома — бизнесменам-вертунам, бандитам, музыкантам и художникам — делать свою, нужную только им, работу во времена скорбные и жуткие.

Зверев поднялся на чердак в восемнадцать тридцать и начал обход помещения против часовой стрелки. После того как «Соломинка» уплыла по течению и исчезли блюстители порядка в лице Кузи и его подручных, всякие чистки помещений и расчистки мусора прекратились. Свободное пространство стало зарастать всевозможным хламом, который возникал как бы ниоткуда, словно мох или плесень, тянул свои мохнатые, с бутылочными осколками вместо ногтей, лапы, подминал ими железо и дерево, чтобы со временем сожрать утончившиеся капилляры жизни, сломать ее защитные переборки.

Следы человеческого существования находились везде, и однажды даже топот ног, спасающихся от неизвестного человека, который мог быть кем угодно, различил Зверев.

Чужие взгляды он чувствовал постоянно. Завершив круг, он хотел было уже спускаться и продолжить поиск по другим возможным адресам, когда боковым зрением увидел огонек, качнувшийся отсвет, всего лишь тень пламени. То, что он считал монолитной кирпичной стеной, вещью в себе, мимо которой проходил уже дважды, имело все же изъян. Зверев просунул руку в нишу, не почувствовал сопротивления, и щит деревянный, скрывавший вход, вернее лаз какой-то, подался. Опустившись, словно пытаясь отжаться на ладонях, Зверев, рискуя порезать их или проколоть, втащил свое тело внутрь, за стену.

Старик был здесь. Он устроился на славу.

Руки у него явно росли откуда нужно. Из реек он сколотил рамки в человеческий рост, натянул на них полиэтилен и там, где его не хватило, приладил картон, причем сшил все это проволокой. Таким образом он разгородил себе двухкомнатную стайку, как для скотины, но на этом сходство с фермой заканчивалось. Хоттабыч притащил откуда-то целый палас, побитый временем, но еще совершенно «функциональный». Лежанка его, сооруженная на настоящей панцирной сетке, поставленной на чурбачки, застеленная ветхим, но чистым тряпьем — а Зверев не ощущал не то что аммиачного запаха, но даже просто несвежего, — внушала искреннее уважение к тому муравьиному труду, который был вложен в дело обустройства и уюта. Хоттабыч на своем волшебном примусе готовил ужин. В продуктовом ящике он держал пакеты супа, бульонные кубики и какие-то початые баночки, в другом сундучке — сковороду и кастрюльку.

— Привет тебе от господина Пуляева, дед.

— Привет, — астматически крякнул Хоттабыч.

— Можно, посижу тут?

— Сиди.

— Дед, выпить нету. Бананы будешь?

— Бананы? — продолжал не понимать ситуацию старик.

— Ну да, бананы. Вот, апельсин еще могу. Остальные нужны самому.

* * *

— Я вот советские супы надыбал. По штуке триста. Все сорта. На Сенном.

— Да ты что! Сенной дело знает. Я сам там частенько отовариваюсь.

Это было правдой. С тех пор как Зверев самостоятельно начал вести свое хозяйство, он прекрасно знал эту надежду и сладость неимущих — оптовые ларьки на бывшей площади Мира.

— Может, все-таки за водкой сходить?

— Сходи, — махнул бородой, которую можно было смело счесть рождественским фарсом, старик.

— А может, ты сходишь? Мне бы не светиться лишний раз. А я бы за примусом приглядел.

— А чего не сходить.

— На-ка, дед. И ветчины китайской купи. Я там видал в ларьке. И лука зеленого свежего. Вот тебе полтинник. Сдачу себе оставь. Пуляев велел тебе помочь чем смогу.

— Помогай. Как звать-то?

— Зови Витькой, дед.

— Ты, Витек, приглядывай. Примус у меня с прибабахом.

Хоттабыч вернулся быстро, запыхавшись слегка и от того прокашливаясь.

— Я баночной взял. Дрянь, конечно, но не отравишься. Вот. Лимонную и смородиновую.

— А тебя разве, дед, отравить можно?

— А чем я хуже тебя? Пришел в гости, так не груби.

— Какая же это грубость? Вот и суп готов. Овощной, с макаронами. Ветчину — туда или на хлеб?

— Конечно, на хлеб. Что мы, свиньи, что ли?

— Нет, конечно.

— Ну, я разливаю. Ты извини, я сразу люблю.

Хоттабыч вылил половину баночки в жестяную кружку, протянул Звереву. Себе же налил в баночку из-под майонеза. Раскрыл еще одну жестянку и долил до верха.

— Тебе добавить?

— Нет. Я понемногу.

Хоттабыч выпил не торопясь, макнул лук в коробок с солью, повеселел. Для Зверева у него нашлась чистая тарелка.

— Кузнецовский фарфор.

— Правда, что ли? — усомнился Зверев.

— Переверни и посмотри.

— Действительно. Не страшно тебе с таким добром спать тут?

— Чего бояться? Я у себя дома.

— А зимой куда пойдешь?

— Есть места.

— А к Пуляеву не хочешь?

— Там работать надо. Работы я не боюсь, а без водки не могу. Хотя и деньги у вас там хорошие.

— Да я не с ним работаю. Мы с ним недавно просто виделись.

— И чего ж ты на торфах не остался? Там, говорят, курорт.

— У меня своя цель в жизни.

— Вот то-то. Ну, каков суп?

— Суп знатный.

— Я его и при большевиках любил.

— А Айболита любила?

— Пуляев, что ли, рассказывал?

— Кто же, кроме него. Про котлеты. Про Новый год. Про Ларинчукаса. Сагу твою. Он же рассказчик великий. Мы работаем, а он рассказывает. Ты, дед, человек-легенда.

— Давай еще по одной.

— Давай. У меня осталось еще.

— Что, плохая водка?

— Водка хорошая, только я ее не пробовал раньше. Утром-то ничего?

— Абсолютно. Только голова может кружиться.

— Насчет головы у меня все в порядке.

— И как он сейчас? Много денег зашабашил?

— Дед, ты меня простишь?

— А в чем дело?

— Я ведь не знаю, где сейчас друг твой.

— А кто ты вообще?

— Ты только не пугайся, дед. Я из милиции.

Хоттабыч ругался долго и незамысловато. Повторял одни и те же слова, потом, словно забывая их, выстраивал главный образ вновь.

— И что ты от меня хочешь? С крыши меня согнать? Так многие уже пробовали. Их нет, а я вот он. У себя дома. У меня много домов. И во всех порядок. А Пуляев денег срубит, прогуляет — и нет ничего, не хозяин он.

— Дед, Пуляев в беде. Это я его к вам послал. Мой он человек.

— И он мент???

— Вроде этого. Дед, услуга за услугу. Ты только вдохни поглубже. У тебя с сердцем все в порядке?

— Еще чего объявишь? Что Леонид Ильич Брежнев жив и идет с Красной Армией на Питер?

— Еще круче, дед. Айболита твоя жива. Я весь сыск на ноги поднял. Жива она, в доме для престарелых в Хабаровске.

— Чего?

— Того.

И это была чистейшая правда. Вся операция поисков Альжбеты заняла тогда у него неделю. Он часто делал то, что другие считали полной дурью, а потом выходило, что дурак-то не он.

— Я тебе адрес напишу на бумажке. Ее через адресный стол нельзя было найти. Сложная история. Но жива и в меру здорова. Был когда в Хабаровске?

— Кто ж меня туда пустит?

— Дед, я тебе устрою свидание. Она ведь думает, что тебя нет. Вы, старые люди, хуже детей. А теперь она знает, что ты есть, но не знает, куда писать.

И тогда Хоттабыч завыл, заплакал, забился поломанной игрушкой под ногами Зверева.

— Перегрызу суке Горбачеву горло, доползу, наброшусь и буду грызть! Кровью его напьюсь, уши отгрызу, в глаза палки забью, что же он наделал!

Когда старик успокоился, сел, отпил из новой баночки, Зверев написал ему адрес на листке, вырванном из записной книжки. По памяти. Адрес был несложным.

— Дед, когда дело закончится, я тебе помогу. Билет выправлю. А сейчас говори, где Пуляев. Я с ним связь потерял.

— Пуляев у Охотоведа в цене.

— Охотовед — это кто?

— Наблюдатель. Селекционер. Он в «Соломинке» в гостиницу людей набирал. Меня взял однажды, за работоспособность. Но я без водки не могу. Выгнали. А Пуляев в гору пошел. Сначала на торфа, а потом, ходят слухи, его на Острова взяли.

— Какие еще острова?

— Ладожские. Там другая работа. Еще денежней. Но оттуда уже не возвращаются.

— То есть как?

— А не хотят возвращаться. Хорошо там.

— Где эти торфоразработки?

— Где же им быть? По Мурманской дороге. Где в войну резали торф, там и теперь.

— И что там?

— Там как бы производство какое-то. Бомжей набрали. Они строят дома, потом жить в них будут, снова торф резать. Знать, война скоро.

— А Острова — это что?

— Это никому не ведомо. Там у них секрет какой-то. Но многие мечтают туда попасть.

— Еще скажи мне, дед, где найти теперь Телепина?

— А тут ты в точку попал. Там он и есть. На Островах.

— Кроме шуток?

— Какие уж шутки.

— И что он там делает?

— Что и, все. К войне готовится.

— К какой войне?

— К третьей мировой. Две уже были.

Старик, однако, уже опьянел. Вот он нацедил еще из баночки, очистил банан.

— А у тебя какое звание? Ты мне книжечку покажи! Я с кем попало пить не стану! — Потом забубнил что-то, опять заплакал. Зверев баюкал Хоттабыча, как маленького ребенка, пока тот не уснул вовсе. Потом он выключил примус, собрал мусор, сложил его в пакет, с тем чтобы вынести вниз, в контейнер.

Напоследок он еще раз взглянул на деда. Тот перестал плакать во сне и даже улыбнулся. Зверев достал еще пятьдесят тысяч, вложил старику во внутренний карманчик ковбойки, где он хранил свои сбережения, вылез из помещения через лаз, аккуратно закрыл его за собой.

* * *

В принципе внештатники Зверева вычислялись. Тот блокнот, что остался в сейфе в служебном кабинете и, несомненно, прочитанный теми, кто мог и должен был понять цифирьки и буковки, которыми Зверев прикрывал адреса и номера телефонов, мог дать, после кропотливого труда и сопоставлений с некоторыми деталями и прошлыми делами, выход на многих агентов, осведомителей, сочувствующих. Иные отметки понять постороннему человеку было невозможно. Но Зверев решил вообще обойтись без риска и воспользоваться тем телефоном, который хранил только в памяти.

Человек этот жил вообще в Кронштадте, и раньше до него добраться было затруднительно. Для Зверева же получение пропуска происходило автоматически. После звонка коменданту бумажка с печатью лежала через тридцать минут в своей ячейке на контрольном посту. Зверев наезжал изредка в этот город, для психотерапии. Все там было по-другому, не так, как на материке. И даже безработные, которых он научился со временем различать в толпе автоматически, глядели на мир и Зверева в том числе, не по-собачьи, безнадежно-завистливо, а совершенно безмятежно. Он долго думал о таких метаморфозах и коллизиях духа и пришел однажды к выводу о феномене концентрации времени. Время здесь было сохранено в неприкосновенности благодаря тому, что здесь жили души строителей и воинов. Оки берегли остров, берегли, с переменным успехом, форты и мистический памятник императору с приказом беречь эту землю, даже если все вокруг рухнет, стоять до последнего человека и последнего заряда. И наверное, не случайно последний надежный адрес следователя по особо важным делам, которого звали Юрием Ивановичем, находился здесь.

Открытый остров не будил уже столько надежд и фантазий. Желающих отправиться туда было немного. Зверев купил билет, как и все другие пассажиры.

На дамбу пал туман, и ехали они медленно, осторожно, и КПП со шлагбаумом и двумя добродушными матросами в шапках и шинелях возник неожиданно. Они притормозили, из помещения поста выскочил мичман, сравнил номер автобуса с какой-то бумажкой и махнул рукой.

Звереву не нужно было звонить своему человеку. Тот работал барменом в стекляшке недалеко от универсама, и, наверное, это тоже была судьба. Все более-менее важное в последнее время происходило в кабаках.

Осинцев Лев Афанасьевич был на месте. А место это — модное, сиявшее чистотой помыслов и фужеров, — Зверев однажды спас. Закрыл дело, отогнал бандитов. Район этот был не его, не зверевский, но как причудливо порой переплетаются события и судьбы, а почему бы и уголовным делам не пересечься? Человек за стойкой был ему обязан многим.

Он, увидев Зверева, заулыбался совершенно искренне, вышел из-за стойки, усадил его за свободный столик, захлопотал.

— Какими судьбами, Юрий Иванович?

— Судьбы нынче трудные. Угостишь чем?

— Заведение угощает. Котлетка по-киевски. Пить что?

— Сам-то примешь?

— Совсем чуть-чуть. Если надолго к нам, можем после поговорить. У меня.

— Вот это кстати. Ну, неси и мне чуть-чуть. Ты до которого часа?

— До восьми. Потом мне уходить нужно, сменят. Но если хочешь, не пойду.

— Не ходи. В восемь зайду за тобой. Разговор есть.

— Разговор — это хорошо, — несколько погрустнел Лев Афанасьевич.

* * *

…Жил Осинцев один, в новом доме на Краснофлотской улице, в двухкомнатной квартире, как и подобает бармену. Не изменилось ничего. Дел на сегодня у Зверева больше никаких не было. Они начнутся завтра, когда друг его бармен выполнит поручение.

— Нельзя ли, Лева, у тебя переночевать?

— Ну дела. Мастера сыска прячутся на сомнительных хатах.

— Я, если бы сомневался, не прятался бы. Не хочешь — не пускай.

— Да нет, отчего же? Душевная смута или производственная необходимость?

— Прямая угроза жизни. Меня сняли с дела, отправили в отпуск, преследует мафия и ФСБ. Тебе достаточно?

— А то! Занимай любую комнату.

— Ты чего, развелся со своей звездой пленительного счастья?

— Формально нет. А вообще-то ты мне интимные отношения сегодня разрушил. Ну да ладно. Перетерплю. Сначала о делах или за встречу?

— За встречу. А дело мелкое. Поедешь завтра в город, на материк, найдешь одного человека. Ты его знаешь.

— Кто это?

— Помнишь, как тебя брали?

— Тот, который мне наручники надевал в подсобке?

— Он самый. Меня подставили. Но это не безнадежно. Позвонишь ему на работу, скажешь, есть дело. Я тебе утром скажу какое, так, чтобы и он заинтересовался, и не догадался никто, что это я выхожу на него. Есть там один глухарь. Скажешь: обязательно нужно встретиться. Передашь ему клочок бумаги от меня. Не дай Бог, обмолвишься. Там все сейчас на просушке. Не проколись. Передашь клочок, и все. Свободен. Потом звони сюда. Я выйду и захлопну дверь. По гроб не забуду твоей доброты.

— Чего выходить-то?

— А нечего мне ночевать в одной квартире два раза подряд.

— Это так серьезно?

— Я тебе потом расскажу, что серьезно, а что нет. Что я, дурака, что ли, валяю тут?

— Ладно. Заметано. Мартини пробовал когда?

— Нет.

— И не пробуй.

— Сухого вина бы. Настоящего, грузинского.

— Не знаю, какое оно настоящее, но пить можно и нужно. «Хванчкара» называется. Для дамы сердца берег.

— Лева, скажи, только честно, сколько у тебя выходит за стойкой?

— Ну, представь, сколько было при большевиках. Теперь раза в полтора уменьши. Обнищание населения налицо.

— Только икру не доставай, я тебя очень прошу.

— Какая же икра под вино?

— Красная. Мясо есть у тебя?

— Холодное. В бульоне болтается. Подогреть?

— Нет. Давай холодное…

…Осинцев исполнил все в точности, и в четырнадцать часов Зверев слушал его доклад. Звонил он из будки отдельно стоящего телефона-автомата, оглядевшись как следует.

Зверев тут же покинул Кронштадт, на «Черной речке» спустился в метро, на «Горьковской» вышел.

Двор, где можно было провериться, находился на Каменноостровском. Куренной показался вовремя, напряженный, собранный, готовый ко всему.

— Гражданин следователь, — окликнул его Зверев вполголоса. Через двадцать секунд они стояли в подъезде, на втором этаже, контролируя двор. Зверев рисковал, выходя на Куренного. Риск оправдался. Его не сдал бывший товарищ по службе, что случалось теперь редко. Но даже самое незначительное событие, случайное казалось бы слово, сказанное далеко отсюда, могло иметь для Зверева значение решающее.

* * *

— Ты аккуратно застилай. Чего бросил? К тебе как к человеку. Это тебе не гостиница в «Соломинке».

— Там город был. Встал да ушел.

— Куда, дурилка картонная?

— Хочешь — туда, хочешь — сюда, — проворчал бомж Хасавюрт, все же разглаживая простыню, выравнивая одеяло.

— Ты в армии служил когда? — не отставал от Хасавюрта Кондачок, второй жилец домика номер два, в который поселили Ефимова.

Свежая краска, двойные стекла, три койки и никакие не тумбочки, а бельевой шкаф, стол, полка с антресолями.

Домик состоит из комнаты, предбанника и отсека с душем, унитазом, раковиной. Бомжи первым делом слоняются по «квартире», крутят вентили, хлопают дверками. Потом принимают душ с дороги. Наконец, всех зовут в столовую. Входят с опаской. Всего въехало сюда пятнадцать человек. Все мужики. В вагончике-столовой, в каких живут монтажники, длинный стол, на нем хлеб, горчица, столовые приборы.

Бомжи получают тарелки с супом, первым делом ложкой пытаются отхлебать жижицу и вдруг обнаруживают в тарелках мясо…

Всю ночь в домиках шум, никто не верит, что все это просто так. Опять реанимируется версия изымания внутренних органов на продажу. Взяли не самых забубенных, тех, кто еще ходит, двигается, пытается соображать. Остальные пьют бульон в городских ночлежках, валяются на чердаках, давятся «красной шапочкой».

Утром всех приглашают на плац. Там скамейки, мачта для флага, урна для окурков. Дальше — совершеннейшая фантастика. Появляется начальник. В нем многие узнают своего бывшего товарища по несчастью, Гегемона. Прозвали его так за пристрастие к фабричной риторике, ненависти к новым хозяевам страны, чтению газеты «Завтра». Вот где собака зарыта, соображают бомжи. Красные открыли лагеря. Откормят нас и дадут бутылки с бензином. Пошлют под танки. Значит, скоро заварушка. Однако Гегемон говорит и вовсе непонятные вещи. Про то, что соляр нынче дорог, а электроэнергия, если ею распорядиться мудро, терпима. Тем более для такого потребителя, как «Трансформер». До линии электропередачи здесь всего километра три. Можно успеть до холодов и спокойно зажить, как никому и не снилось. Тогда не будет шума дизель-генератора. Тогда можно смотреть в будущее и думать о расширении поселка. Электричество есть и сейчас, по временной нитке, но там совсем мало киловатт. Есть договор с вышестоящими организациями. Завтра приедет мастер по прокладке линии ЛЭП, столбы уже завезли, и траверсы, и кабель ждем.

— Это что же, трудовые лагеря? — наконец не выдерживают бомжи. — «Беломорканал»? Ты что, Гегемон, продался эксплуататорам?

Гегемон объясняет, что никому он не продавался, что «Трансформер» заключил договор с районом на поставку торфяных брикетов, торф здесь в войну добывали, а платить будут по-честному, по расценкам, и если не лениться, можно в месяц получать миллиона полтора-два.

— Сколько? — не унимаются бомжи.

— Сколько слышали. У нас льготное налогообложение. Все, что ни заработаем, идет в общий котел. Администрация получает зарплату, и не более того. Можете верить, можете нет.

— В коммунизм нас тянешь?

— Чтобы не было сомнений, подпишем с каждым договор.

— А если я не буду работать? — не унимается Хасавюрт.

— Будешь жрать, как и все. От пуза. Но смотри, чтобы у тебя кусок в горле не встал.

— И что, не будут высылать на «Большую землю»?

— Нет. Не будут, — заканчивает собрание Гегемон.

На обед всех приглашают в столовую.

Потом приезжает фургончик, из него появляется врач. Все проходят медицинский осмотр, выясняется, кому нельзя работать на высоте по причине скверного зрения, кому лучше не поднимать тяжести. Гегемон получает аптечки, уносит пачечку медицинских карточек к себе в вагончик. Бомжи ликуют. Бесплатное медицинское обслуживание. Телефон у командиров есть. Трубка сотовой связи, как у бандитов. Но в районе по ней далеко не дозвонишься. «Скорую», впрочем, вызвать можно. Есть и простой телефон, старый черный аппарат. Звонить по нему, оказывается, можно всем, но звонить-то и некуда.

Наконец, всех зовут опять на плац, и мастер по ЛЭП читает лекцию по технике безопасности, и все расписываются в журнале. Расписывается и Ефимов.

Первая работа — разметка трассы. Мастер с планом местности идет впереди, отсчитывает шаги, велит ставить вешки. Здесь будут траншеи. Ямы под столбы. Появляются лопаты, спецодежда, бывшая в употреблении, и все…

Ефимов работает в паре с Хасавюртом. Земля еще тепла. Осень нынче поздняя. Штыковая лопата легко входит в землю, и вот уже он по колено ниже уровня земли. Хасавюрт с тоской смотрит в небо. Круг замкнулся. Чтобы лучше жить, нужно больше и лучше работать.

* * *

У Ефимова открылись явные способности к электромонтажным работам. Положенное количество столбов уже стоит на трассе, пасынки связаны аккуратно и надежно, траверсы нашли положенные им места и посажены на монтажные болты. Мастер ездил вчера в трест и вернулся с двумя барабанами кабеля. Сегодня кабель этот следовало размотать и уложить вдоль трассы. Хасавюрт работать с Ефимовым отказался, не хотел надрывать пуп. Теперь Ефимов в паре с Кондачком составляли опору и надежду мастера. Впрочем, Кондачок боялся высоты, и Ефимову приходилось одному путешествовать с помощью «кошек» по бетонным «карандашам» вверх и вниз, но Кондачок шустрил, подтаскивал, бегал. Дело шло.

Деньги получали обещанные и аккуратно. Потом по доверенности Охотовед отвозил их в сберкассу в городе и возвращал книжки сберегательные с отметками о вкладах. Было предположение, что книжки «паленые», и пришлось устроить показательную поездку в город, на проспект Славы. Вызвавшиеся на проверку без труда смогли снять желаемую сумму со своего счета. Бомжи не верили ушам и глазам, и постепенно происходила трансформация. Они становились снова людьми. И таких местечек у начальников, по слухам, было несколько. Тогда все решили, что начальники не от мира сего. Бабки свои, которые могли свободно забрать, а бомжей кинуть за миску супа, они тратили на них. Давали рабочие места, работу, жилье, шанс… На торфах их прозвали «сверхновыми русскими».

Ефимов оснащал изоляторы, сидя на чурочке, когда хорошо известный ему Витек из Жихарева притормозил возле трассы и вышел из кабины… Зверев, живой и невредимый. Он как бы не узнал Ефимова, как бы прошел мимо, и тогда Паша тоже не подал виду. Зверев явно опасался мастера и охранника с телефоном. После достопамятных событий охрана была все время рядом, приглядывала, а в поселке их монтажном основные силы готовы были идти на помощь. Увидев, что в непосредственной близости, кроме Кондачка, никого, а охранник (Ефимов так и не запомнил, как и кого звать, плохой из него оказался оперативник) в двухстах метрах, Зверев подошел.

— Ну, здравствуй, Паша. Пришел у тебя отчет о проделанной работе принять.

— А говорили, что вы, Юрий Иванович, покойник.

— Мало ли что скажут. Вон, Паша, к нам люди идут. Давай выкручиваться. Они меня не знают и знать не должны.

— Как хотите. Друган ко мне заехал… Не боись, мастер, на работу хочет.

— Хочет, так поговорим. Пусть подойдет потом. — Это уже подошли к ним глаза и уши Охотоведа. Беспокойство проявили. Но, уважая простые товарищеские чувства, оставили их наедине. Мало ли какие коллизии и встречи на памяти у двух бомжей. Зверев уже вполне вписывался в это понятие помятостью и собачьим выражением глаз, неизбежно сопутствующих тому образу жизни, в ожидании смерти, который он вел сейчас.

— Это ты хорошо придумал. Думаешь, возьмут меня в бригаду?

— Если дам рекомендацию — возьмут. Я тут на хорошем счету, — с гордостью объявил монтажник высоковольтных линий Павел Ефимов.

— Ладно. Не до шуток. Мужика-то как звать вот этого? — показал Зверев кивком.

— Кондачок, душка! У меня базар с корешем. Отойди на минутку. Ты не бойся, кореш свой.

Когда Кондачок с пучком обрезков проволоки и изоляторами отошел в сторону и стал готовить вязки, Зверев успокоился.

— У вас что тут — концлагерь? Почему охраны столько по ночам? А на трассе?

— Это не от побега. Это нас берегут. Блатные приходили. Хотели с Охотоведа деньги снять. Нам говорят: «Свобода, мужики. Идите кто куда хочет». А какая свобода? У нас все при деле. И крыша, и работа. Они не поверили, уехали. Потом приехали на четырех тачках. Только прежде милиция побывала, налоговая, еще какие-то чины. Остались удовлетворенными. И тогда вернулись блатные. Охотоведа заломали, в вагончик повели. Охрану разоружили.

— Так. Не части. Кто такой Охотовед? Фамилия?

— Начальник здешний. Он лично из «Соломинки» людей отбирал. Подсаживался, будто бомж, беседовал, потом на тесты водил.

— Какие тесты?

— Бег по стадиону. Пуляев там всех сделал. Потом его сюда забрали, котельную и сантехнику делать. Потом увезли.

— Куда увезли?

— Неизвестно. Туда машина частенько ходит. Но увозят немногих. Избранных. Пуляев им понравился.

— Так. Когда машина опять?

— У них расписание. По пятницам с утра. Куда-то по Мурманской дороге. К озеру.

— Хорошо. Разберемся. Пятница завтра. Излагай теперь про наезд.

— Ну, мы раньше только с мастером работали. Он, если что нужно, мотался в лагерь. То есть в поселок. Смотрим, идет назад, лица на нем нет. То есть не идет, а бежит. А за ним блатные. Только те идут уже спокойно. Наш подбежал, отдышался. Говорит: «Беда. Начальника заломали. Пошли спасать». Говорит, а сам на нас смотрит. Не верит.

Подошли эти, в куртках. У одного ствол. Не наш какой-то. Вроде люгера из кинофильма. Свободны, говорят, мужики, идите куда хотите. Ну, мы переглянулись. С трассы уже все подошли. Помолчали, ну, свободны так свободны. Идем в поселок. Как бы участвовать в акте провозглашения независимости. Пришли. Охотоведа уже вывели на плац. Бензин тащат. И тут Офицер, он самым крутым оказался, заломил руку у того, со стволом, выхватил пистолет этот смешной, стал команды отдавать. Мы бросились всем миром. Отобрали еще два ствола. Автомат ППШ с пустым диском, они его для острастки брали. И наган. Тот снаряжен по всем правилам. И стали блатных метелить. Жутко их били. Боюсь, кто не сдюжил потом. И кулаками били, и арматурой. Татарин наш живот пропорол какому-то качку. Потом уложили их в машины, вывели на трассу, там оставили.

— И дальше что?

— А дальше еще интересней. Понаехала опять милиция. Они как бы ждали другого результата. Причем понаехали прямо тут же. Удивлялись. Мы им сдали отобранные стволы. Написали заявление, протоколы, показания. И все.

— Что все?

— Пока никого. Но у нас есть оружие. Погребок тут в лесу бетонированный. В нем сейф. Там «Калашниковы». Рожки. Патронов ящик. Посты стоят.

— Однако ты, Ефимов, развоевался. Ну, объявляю благодарность в приказе. Собирай вещи. Только аккуратно. Завтра уходим отсюда.

— Как уходим?

— А вот так. Прямым и косвенным образом. Следующая стадия операции. По выходу на твоего друга и тезку Пашу.

— Я тут, Юрий Иванович, денег подзаработал. И немалых.

— Это сколько же?

— Миллионов шесть.

— Паша, ты с ума сошел? Ты же на оперативной работе. Где твои деньги?

— На книжке.

— А книжка где?

— При мне.

— Так какие проблемы?

— Еще подкоплю — и сниму комнату до весны.

— Паша, кончай эту пропаганду здорового образа жизни. Будут тебе деньги, будет и свисток. Вот смотри! — И Зверев, раскрыв дипломат, сунул Ефимову пухлый конверт.

— Так это опять черный нал… Я работать хочу. Зарплату получать.

— А вот чтобы ты, Паша, получал зарплату, мы и работаем сейчас.

— Мы же против этой конторы работаем. Ты ее разоришь — и конец профилакторию.

— Именно что профилакторию. Побеги-то были отсюда?

— Куда бежать, Юрий Иванович?

— Вот ты и будешь первым. Завтра, в это же время, буду здесь с машиной. И уходим.

— Так я могу и сейчас уйти.

— Сейчас рано. Оперативная обстановка не позволяет. Потом напишешь подробный отчет.

— Так я мертвому Звереву буду писать или мертвому Вакулину?

— А откуда ты узнал?

— А по радио говорили. Найден труп следователя…

— В это можешь поверить. При мне пристрелили. Нет его больше. А я буду всегда и вечно. В кабинет вернусь и преступников покараю. Я так думаю.

— Я вас боюсь, Юрий Иванович. Оставили бы вы меня.

— А я один не справлюсь. И Пуляева не вернуть.

— А вы думаете, ему там плохо?

— Где?

— Да если б я знал.

— Вот то-то и оно. Люди у тебя здесь в начальниках, судя по всему, достойные. Но среди них убийцы. Кролика с Бабеттой помнишь?

— Туда им и дорога.

— Есть закон, Паша.

— Закон что дышло.

— Вот что! — вскипел вдруг Зверев. — Ты мне брось тут демагогию разводить. Завтра чтоб был с вещами на этом месте. Все. Я пошел.

Он шел пешком к Жихарево по грязной дороге и страшно ругался. Он был в полном недоумении. Может быть, следовало и самому выбросить документы да наняться в электромонтеры к Охотоведу?

В гостинице он допил джин, принес из буфета гору теплых котлет, съел их, запивая растворимым кофе, включил телевизор, пощелкал каналами, пришел в тихое бешенство, выключил этого говорящего друга человека, лег на живот и уснул. Проснулся около полуночи, напился лимонада и стал думать.

Он бы оставил Ефимова в полюбившемся тому месте, Бог с ним. Но без партнера, без второго номера, двигаться дальше было полным безумием. Нужно было завтра вывезти этого пролетария с объекта. Потом отпустить Витька. Нужна другая машина, для того, чтобы отслеживать челночный рейс Охотоведа. Никакой другой машины у него не было. Поэтому рано утром он смотался к Приладож-скому, где приметил возле автобусной остановки четыре «жигуля» в очереди на извоз. Видно безработица одолела мужиков. Он снял машину на полдня и на ней вернулся в Жихарево. Дал аванс бывшему фермеру и попросил того поставить машину за поселком, возле заправки.

Ефимов не подвел. Зверев опасался, что тот скажется больным и не выйдет из домика. Но тот был на месте, с какой-то кошелкой, с рюкзачком, какие любят носить на тусовки молодые поклонники пепси.

— Ну, попрощался с товарищами?

— Разрешаешь? А я думал — конспирация.

— Ну, Кондачку-то скажи, что ненадолго. Туда и обратно. Чтоб мастер не волновался. А то прогрессивки лишит.

— Шутите, гражданин начальник. Кондачина! Васька! Я скоро. Тебе в Жихареве надо чего?

Тот помотал головой.

— Ишь. Ничего ему не надо, — злобствовал Зверев. — Полное обеспечение. А как насчет баб?

— А этого не хочется. Я работе отдаюсь.

— Прыгай в кабину, деятель.

В Жихареве, щедро расплатившись с Витьком, Зверев отпустил его. Уныло шел Ефимов к другому транспортному средству. Невесел был и Зверев.

— Куда, начальник?

Зверев посмотрел на часы.

— Так говоришь, скоро поедут, Паша?

— Как обычно. У них график.

* * *

…Осталась позади Кобона. Чем дальше удалялись они от поселка номер пять и тем более — от Петербурга, тем все крепче Пуляев утверждался в мысли, что шоссе это, этот кузов грузовика — и есть тот путь, который искал его прямой и непосредственный начальник Зверев, с которым Бог знает что происходило теперь, но который не был убит. В это Пуляев верить отказывался совершенно и бесповоротно. Иначе путь этот, вдоль берега Ладожского озера, становился для него, легкомысленного баловня судьбы и правоохранительных органов, путем в никуда. Он не испытывал иллюзий. Без Зверева ему отсюда не выбраться. Несуразные и никчемные обитатели трущоб отпали, отсеялись, остались там, на торфоразработках, в «гостиницах», хрипят сейчас, отыскивая воздух ставшими вдруг твердыми губами, на заводском стадиончике, «плавят пули» перед каким-нибудь охотоведом, затягивают гайки и таскают мусор с чердаков. Пуляев не такой, он особенный, на него возлагаются какие-то надежды и чаяния. И каким-то образом это связано с убиенными артистами, а иначе зачем Зверев выдумал все это, зачем возился с ним, зачем внедрял в трущобу. Ведь у него полно осведомителей и оперов на подхвате. Значит, ему нужен был действительно совершенно свежий и надежный человек. Он ведь мог и «ноги сделать», и никто бы его не нашел нигде и никогда. Плохо быть умным в обстоятельствах, не предназначенных для ума. Точнее — плохо, когда в этих обстоятельствах кто-то про ум этот догадывается. Зверев на государственной службе. Ему положено быть психологом и хозяином судеб. А кому служит Охотовед? И кому служат хозяева Охотоведа?

Унылые эти мысли не позволяли Пуляеву вертеть головой и разглядывать блистательные пейзажи вдоль Мурманской дороги.

— Красиво? — спросил попутчик, сидевший слева от Офицера.

— Чего ж тут красивого, — окрысился Пуляев, — елки, сосны, чайки проскакивают. Мне бы в город. На Лиговку.

— А чего в ней, Лиговке? Не люблю я этого проспекта.

— А чего ты любишь? — не унимался попутчик, тормоша Офицера.

— Что я люблю, ведомо мне одному, — обрубил тот.

— Что невеселый, брат? Деньги обещали. Платят честно. На книжке они. Никуда не денутся. Зашабашим — и домой.

— А у тебя дом есть?

— Нет — так будет. Купим на троих коммуналочку?

— Я покой люблю. А ты балагур. Вон с ним бы купил.

— А я и не отказываюсь. Вот только вернемся, так сразу. Долевым способом.

— А это еще что такое?

— Это как бы кредит. — И Пуляев стал объяснять путаные правила ипотеки и жилищных сертификатов, к которым они не имели никакого отношения. Он все это вычитал в газете «Экспресс-Недвижимость».

Получалось, что в принципе на одну коммуналку, на первый взнос за нее, втроем при достаточной аккуратности и постоянной работе за год можно было собрать. Только вот никакие коммуналки не продавались. Вернее, продавались, но не для них.

И кажется, они куда-то приехали. Позади уже были Кобона, Новая Ладога, Сясьстрой. Шоссе. Елки, сосны. Вышел из кабины Охотовед, заглянул к ним в кузов.

— Прошу, паны.

Первым спрыгнул попутчик, за ним Офицер. Пуляев медлил.

— Хочешь вернуться? — Охотовед засмеялся. — Нет проблем. Только мы на тебя рассчитывали. Родина ждет своих героев.

— Ждет — значит, дождется.

И он покинул кузов.

Машина тут же лихо развернулась, просигналила, уехала… Только ее и видели.

— А вот и лайнер. Погода классная, ветер попутный, домчим быстро. Пошли.

Там, где новоладожский канал уже как бы и не был каналом, но еще не был озером, там, где это необходимое и старое сооружение сопрягалось с озером, в точке стратегической и важной, недалеко от берега покачивался катерок. Охотовед помахал рукой. Непринужденно появился из рубки тентовой морячок. В тельняшке, бушлате, фуражке.

— Добрались? А я уж думал, на остров — одному. Надоело тут париться.

— Прошу знакомиться. Капитан Евдокимов. Бывший бомж. Теперь уважаемый человек. А это — товарищи по контракту. За длинным рублем, на чудо-остров. А потом назад, слушать музыку трущоб.

— Курс на остров Сало, — бодро объявил капитан Евдокимов. — Пассажиров прошу в салон.

Каюта, она же рубка, оказалась местом, приятным во всех отношениях.

— Сало так Сало, — сказал Охотовед и достал сало, по внешнему виду домашнее, пахнувшее чесноком. — Ну что? С алкоголизмом покончено. Испытание вы выдержали. Значит, можно и выпить. — И киришская «Посольская» появилась на ящике, застеленном клеенкой. А также луковица, синяя, сладкая, и круглый пшеничный хлеб.

— Рыбу будете? Я сига прикоптил. Счас. — Евдокимов порылся в мешке слева от штурвала и достал рыбину с килограмм…

После воздержания водка и еда «от „Трансформера“» привели Пуляева неожиданно в благодушное настроение. Офицер даже похрюкивал от счастья, а попутчик походил и вовсе на завсегдатая подобных променадов.

— По курсу — Сало, — объявил Евдокимов.

— Курс на Сальми, — продолжил Пуляев. — Ты еще и морское дело знаешь?

— Я многие дела знаю. И места тоже.

За стеклом рубки Ладога, то поднимается, то опускается катерок: волна поднялась хорошая. Евдокимов к штурвалу приник, ведет суденышко, Охотовед рядом, смотрит на берег острова Сало, три пассажира сзади, на подушках от автомобильных сидений.

— Стемнеет часа через три. Так что успеем.

— Чего? — не выдержал Пуляев. — Еще три часа?

— А чего такого? Дело того стоит. Вон посмотри на Офицера. Человек служивый. Молчит. Плывет. Тем более что половину пути миновали.

Пуляев прошел к командирскому месту. Евдокимову служба в «Трансформере» была, очевидно, в радость. Он что-то напевал и покручивал штурвалец. Прямо по курсу появился уже серьезный берег. Изрядный остров.

— Был когда на Валааме? — спросил Евдокимов.

— Нет.

— И я не был. Все недосуг.

— Занят так сильно?

— Да задолбали они своими чартерными рейсами!

— Капитан, ты гостя-то не пугай. А то еще прыгнет за борт. Отправится вплавь к берегу. Плавать-то умеешь? — поинтересовался Охотовед.

— Не пробовал.

— Вот это дело. Зачем плавать, когда можно летать. В полет с нами отправишься?

Катерок пыхтел, двигался.

— Хорошо тебе, Евдокимов, с дизельной тягой?

— Да неплохо. Движок толковый.

— И давно ты тут плаваешь?

— Месяца три.

— Все вот его возишь? — кивнул Пуляев на Охотоведа.

— Его в основном. То с людьми, то с грузом.

— Ты коммерческие секреты не раскрывай, капиташа. Человеку это пока знать ни к чему. Он птица вольная. Получит бабки свои или дедки — и на волю. В город Петербург. А нам еще навигацию доламывать, — прекратил разговор Охотовед. Значит, знать лишнего было не велено.

В фиорды попали затемно, и плавание это было уже нешуточным.

— Малый, самый малый, — приговаривал Евдокимов. По всему чувствовалось, что они припоздали. Один раз он даже пристал к берегу и бегал смотреть вешку. Не нашел ее, вернулся к какому-то островку, взял другое направление. Охотовед расчехлил рацию, говорил с кем-то. Просил зажечь фонарь.

— Фиорды, мать их. Третий месяц хожу и путаю. Засветло проскочить можно, а тут темень. Иди-ка на нос. С шестом.

Охотовед подчинился беспрекословно. Промерил глубину, и так и остался на носу, тыкал шестом чуть впереди. Движок выключили вообще, Евдокимов взял второй шест и встал по борту. Так, направляя суденышко осторожно и переговариваясь, они вышли на протоку. Снова заработал на малых оборотах двигатель, и наконец показались огни порта приписки. Остров какой-то, и не маленький, только вот почти голый. Не росли на нем отчего-то сосны и осины. Так, кустарник. На соседних росли, а на этом нет. Это и в темноте было различимо.

Еще один морячок, старый уже, похожий чем-то на Хоттабыча, но тоже в форменке, принял конец, брошенный ему Охотоведом. Пристань была старой, сделанной с основательностью береговой крепости.

— Ну вот мы и дома.

— Ты здесь, что ли, прописан? — не утерпел, чтобы не съязвить, Пуляев.

— Именно здесь. Ты угадал, мужик.

Они пошли на свет фонаря по бетонированной дорожке, потом стали подниматься вверх, по тропе, среди камней, перевалили гряду, тогда фонарь погас, но засветилось где-то внизу, светом желтым и липким. Через три минуты они спустились по стальной лестнице в бывший командный бункер ладожской группировки финской армии.

Бункер охотоведаСарай какой-то, сколоченный из необрезной доски, криво навешенная дверь, словно на одной петле, совершенно не понравились Пуляеву. Внутри — ящики из-под рыбы, бухта каната, бочки. Погас свет фонаря снаружи и вспыхнул свет фонаря карманного. Это Охотовед обозначил дальнейший путь и приоритеты в выборе цели путешествия.

На полу доски. Евдокимов отбросил четыре широкие плахи, в темноте показавшиеся Пуляеву толстенными, дюйма в три, совершенно легко, отработанными движениями. Видно, делал это в тысячу первый раз. Охотовед нагнулся вместе с ним и помог приподнять крышку люка, потом спустился вниз по ступенькам. Потом позвал вниз Пуляева и Офицера. Последним спускался Евдокимов, закрыв за собой люк.

Они шли полупригнувшись по коридору, где уже скудно тлело аварийное освещение и стены, обитые гофрированными тонкими листами нержавейки, были сухи и прохладны на ощупь. Затем открылась после условного стука еще одна дверь, стальная, тяжеленная, сразу объясняющая, кто соорудил эти ходы и лабиринты на диком острове. Наследие последней войны еще могло послужить во времени нынешнем. Стоило только узнать волшебные слова — и двери раскрывались, впускали в надежное и прочное нутро бывшей долговременной точки обороны, командного бункера.

— Наши? — спросил Пуляев.

— Скорее финны. Их была территория, — предположил Офицер.

— Молодец, служивый. Твердо помнишь историю. Далеко пойдешь.

Они оказались в более широком коридоре. Здесь уже чувствовалось присутствие человека. Свет более яркий, пол покрыт коричневым линолеумом, свежим, не протертым каблуками, и, наконец, легкая дверь, обыкновенная.

Они оказались в боевой наблюдательной рубке. Это был целый зал, с окулярами двух перископов, с телефонами на широком столе, с вращающимися стульями, с журналом, похожим на вахтенный. В рубке находились двое — оба в тельняшках и спортивных брюках. Тот, что повыше и помоложе, — в кроссовках, тот, что постарше, пониже и покрепче, — в домашних тапочках.

— Знакомьтесь. Персонал ладожской базы «Трансформера», а это господа по контракту. За ужином — более близкое знакомство. Сейчас — прошу! — Охотовед показал налево, там Пуляева и Офицера ждала за дверкой в пол человеческого роста комната-кубрик. Кровати в два этажа, стол, два стула, в углу умывальник. На стенах — вешалки для одежды.

— Гальюн и душ, господа контрактники, налево по коридору. Через два часа приглашаем вас на ужин. Не беспокойтесь, зайду и доставлю, — объявил в полураскрытую дверь Охотовед.

— Хочешь в гальюн, Офицер?

— Меня, между прочим, звать Аркадием.

— Я, Аркадий, в гальюн не хочу. И в душ. Я хочу в Астрахань.

— Отсюда до Астрахани путь неблизкий. Есть дороги поближе.

— Думаешь, влипли?

— Ничего я не думаю. А в душ пойду. — И он пошел.

Пуляев уважал военных, офицеров тем более, в любой жизненной ситуации. Но одновременно он их не любил. Он искренне считал, что это они совершили государственную измену и, беспокоясь за свою социальную защищенность, свое сало и свои квартиры, сдали страну. Пуляев тоже давал присягу, но оружия в руках во время всех достопамятных событий не имел, не имел даже доступа к оружейным комнатам. Он лег на верхнюю койку, разулся, сбросил сверху обувь, вытянулся на спине, положил руки под голову.

Вернулся офицер Аркадий с сырым полотенцем, повесил его на стул. Пуляев свою сумку еще не распаковывал. Она так и стояла перед дверью.

— Ты во сне не мочишься, Паша?

— Не бойсь. Не подведу.

— Ну-ну.

За двадцать минут до так называемого ужина Пуляев все же прошел в так называемый душ. Кафель, чистота, никаких подкапывающих вентилей, вода горячая, вода холодная, резиновые коврики на деревянном настиле. «Ну-ну», — сказал он вслух и стал мыться, потом, расчесываясь на ходу, вернулся в свою каюту. Переоделся в чистую рубаху — и вовремя. Стук в дверь, аккуратный и вежливый, и голос Евстигнеева: «Кушать подано, господа офицеры».

— Вот видишь, Аркаша. И мне присвоили звание.

— А ты служил вообще-то?

— А как же? Второй номер пусковой установки оперативно-тактических ракет. А ты?

— Что я?

— Ты служил?

— Ты что, дурак?

— Ну ладно, чего ты обижаешься?

— Я командир этой самой пусковой установки. Ты где служил?

— В гороховецких лагерях.

— А я в Молдавии.

— Ну и чудненько.

И они пошли ужинать.

Кубрик оказался не очень просторным. А может быть, это была кают-компания. А впрочем, черт его знает, как это все должно было называться. Тем более что Охотовед оказался гостеприимным хозяином.

Все виды рыбы, которая могла быть в Ладоге, попали на этот стол. Простой, очевидно настоящий, коньяк, водка «Столичная», так любимая Пуляевым, то есть киришская, шампанского бутылка. Ужинал персонал и Евстигнеев. Кто и когда накрыл на стол и все приготовил, оставалось загадкой. По всей видимости, кто-то из персонала. Скорее всего, тот, что помоложе.

— Леша, — представился тот, что постарше.

— Иван, — тот, что помоложе.

— А я Серафим, — объявил Евстигнеев.

— Бухтояров, Илья Сергеевич, генеральный директор «Трансформера». Сегодня предлагаю не говорить о делах. Предлагаю покушать.

Кушали долго.

— Можно курить? — спросил наконец офицер Аркадий.

— Отчего же нет? Вентиляция работает. Никто не возражает, господа? — благодушно провел опрос общественного мнения Охотовед-Трансформер.

— А нельзя ли подышать свежим воздухом? На звезды посмотреть? — справился Пуляев.

— Конечно, можно. Но советую этого не делать. Здоровью этот воздух — небольшое подспорье. Прошу поверить мне на слово. А это уже как бы часть нашего дела. А о делах завтра. Хороша ли рыбка?

— Как называлась та, тушеная?

— Судачок-с. А вот та малосолая — сиг. Уха тройная, всякой твари по паре. Вот это рыбец. Сырть по-научному.

— И кто же ловит? Персонал?

— Увы. Персонал на удочку иногда балуется. Да и то не здесь. Подале. А это бартер. С местным населением.

— А наша-то работа какова? — не унимался Пуляев.

— Дружок, завтра. Все завтра. Не переживай. Работой обеспечим.

Все остальные участники праздничного ужина ограничивались отдельными репликами и междометиями.

— Позволите посуду помыть? — никак не мог угомониться Пуляев.

— Зачем же. Отдыхайте, господа.

— Господа офицеры?

— А почему бы и нет? У вас, господин Пуляев, обличье совершенно офицерское. И водку пьете мастерски. Завидую я вам. Я так и не научился. Чтобы и в удовольствие, и на радость зрителям. Приятно посмотреть. А вот Аркадий что-то сегодня без удовольствия. На торфах-то не приходилось? Или потаскивали потихоньку?

— А это уж наше личное дело, — прекратил этот разговор Офицер. — Ты, Паша, еще посидишь?

— Да нет. Я в койку. Столько впечатлений сегодня.

— Жду вас к завтраку в девять тридцать, господа.

— Ждать не вредно, — сказали Паша и Аркаша чуть не хором.

…Ночью Офицер попробовал выйти из коридора, но смог попасть только в гальюн. Переборки были задраены.

Часов в десять они появились в кают-компании и застали там только Лешу.

— Опаздываете, господа.

— Да с дороги и с устатка притомились. Спится у вас сладко. А господин Бухтояров?

— Господин Бухтояров с господином Евстигнеевым отправились на материк. Так что отдыхайте пока. Солдат отдыхает, караван идет. Или как там?

— Чем дальше в лес, тем дело мастера боится. Не плюй в колодец, вылетит — не поймаешь, — побрехал немного Пуляев.

— Люблю веселых людей. Вот чай, яйца вареные, сало.

— Премного благодарны. Мы думали, что перешли на рыбное довольствие до истечения контракта.

— Зачем же. У нас сбалансированное питание. После завтрака заходите на НП.

— А что, уже открыто?

— Для вашего же блага…

— Что это там начальник нес вчера про вредную окружающую среду?

— На острове повышенный радиационный фон.

— Чего? — раскрыл рот Аркадий.

— Фон повышенный. Здесь после войны Лаврентий Павлович по своему ведомству опыты проводил. Остались отходы. Изотопы.

— А здесь?!

— Под землей, в бункере, все в порядке. Так и было задумано.

— А как же мы вчера… и как же вы?

— Если недолго, то ничего. Главное — не перебирать дозу. Я вот вам дам сейчас прибор. Пойдемте.

Они прошли к перископам, и Леша протянул Офицеру общевойсковой прибор контроля радиационной обстановки. Портативный и надежный.

— Пользоваться умеете?

— А как же? А ну-ка пошли, — уже как бы приказал Аркадий Пуляеву. И тот подчинился.

Они пробыли на поверхности минут пять и вернулись в бункер.

— Суки! — подвел итог Пуляев. — Суки! Это что же такое, Алексей? Мы так не договаривались. Мы хотим назад. На материк.

— Нет проблем. Вот вернется Бухтояров и решит вопрос. Если до вечера не передумаете.

— А пока что?

— А пока отдыхайте. Обувь помойте. А вообще-то мы бахилки надеваем. Хотите — обозревайте окрестности, хотите — радио слушайте. У нас радиостанция тоже трофейная. Столько лет тут простояла, а все лампы целы и ловит все, что есть в мире. Развлекайтесь.

— А ты куда?

— А у меня сегодня дел полно. Вы уж извините.

— А ну стой, — схватил его за рукав Пуляев. — Ты скажи, Леша, зачем мы тут и что это за контракты и чудесное гостеприимство?

— Да нормальная работа. Денежная. И никакого криминала. «Трансформер» — это фирма. А в бункере мы потому, что не любим, когда мешают. Про радиацию местные все знают. Это только для читателей свободной прессы новость. А здесь — проклятое место. Да не переживайте вы. Все будет хорошо. Все у нас получится. Обед в четырнадцать сорок. Возьмете там в камбузе, в холодильнике, что захотите.

— Послушай, дружок, — не унимался Пуляев, — а откуда здесь электричество? Это какие-то уникальные батареи?

— Зачем батареи? Кабель. Еще с войны. Было делом техники его подпитать на материке. Хорошо делали чухонцы. Надежно. Под водой у них тут такие коммуникации. А может, это уже наши. Лаврентий Павлович. Теперь трудно разобраться. Тогда трудно было понять, чья земля, чьи трофеи.

— И что же? Сами подключились? А контроль? А киловатты?

— Какие киловатты? Кабель-то военный. От него много нужных объектов питается. А остальное — дело везения и техники. Бухтояров — голова светлая. Ему бы директором завода быть. Или министром. Ну пора мне, ребята, господа-товарищи. Не переживайте вы, да отпусти ты рукав, Паша. Отпусти. Ну вот и чудно.

* * *

— Ну что, командир, долго еще стоять? — поинтересовался водитель «шестерки».

— Тебе какая разница? Насчет денег не волнуйся.

— Выслеживаете, что ли, кого?

— Не без этого. Но ты не волнуйся. Разборок не будет. Дело чистое.

— Если что, я вас высаживаю на дороге. У меня семья.

— Мужик, ты на пути к богатству и славе.

Зверев достал свое удостоверение, раскрыл, помахал перед носом счастливого обладателя «шестерки».

— Ну, точно. Меня потом бандиты повесят.

— Мужик, — Зверев положил руку на руль и проникновенно взглянул на водителя, — тебя как звать?

— Как-как. Никак.

— До чего же ты нудный.

— Вот они, — прошептал Ефимов и вжался в заднее кресло.

— Вон видишь, мужик. Сейчас они проедут заправку, и потихоньку трогайся. За этим пятьдесят третьим с брезентовым кузовом. И всего-то.

Они следовали за Охотоведом примерно час. Потом тот остановился, съехал на обочину, вышел из кабины. Потом вместе с водителем они вынули и перенесли к берегу какие-то ящики. Это Зверев наблюдал уже издалека, метров с двухсот, из-за сосен.

— Что за река, мужик?

— Волхов.

— Хорошая, должно быть.

— Неплохая.

Катерок подошел вскоре, пришвартовался, ящики оказались на борту. Интересно, что перед этим грузовик остановил пост ГАИ, инспектор смотрел накладные, проверял груз. Все, видимо, оказалось в рамках дозволенного. «Трансформер» вел себя аккуратно.

И все. Охотовед пересел на катерок, тот отчалил, пошел себе дальше, в Ладогу, в фарватер.

— Ну вот и все, мужик. Свободен. Держи гонорар. Жалко, ты не амфибию водишь.

— Да уж чего жальче. Так я поехал? А назад не будете возвращаться?

— У нас теперь одна дорога. Вперед и с песней. Ты какие песни любишь, мужик?

— Меня звать Ефим Ефимович.

— Ну вот и славно.

Хлопнула дверка, развернулась «шестерочка» — и нет ее.

Зверев стал слоняться по Новой Ладоге, спрашивать мужиков про рыбу, про погоду и прочую чушь. Про катерок он все разузнал уже к вечеру. Тот появился здесь недавно, несколько месяцев назад. Ходил куда-то в озеро, к Валааму или подале. Чего возил — неведомо. Какие-то научные приборы или что-то в этом роде. Через день-другой-третий должен он был появиться здесь снова. В те места проплыть было можно и отсюда, но лучше доехать дальше, до Видлицы, и там кого нанять, а если на сам Валаам, так пароходы из Питера ходят, еще навигация не кончилась. А что вообще за интерес? Ах, торговый? Ну, это не наше дело. Может, рыбы хотите? Так найдем… Нет? Ну и суда нет.

В обычном жилом доме они сняли чистую и спокойную комнату.

Через двое суток катерок появился вновь. К тому времени Звереву удалось нанять за «лимон» суденышко.

Все происходило как и в прошлый раз. Подошел грузовичок, из него вышел Охотовед, еще какой-то бомж, что-то погрузили, что-то поднесли. Охотовед уехал на «торфа», через сутки вернулся. Когда катерок вышел в озеро, отчалила и «Заря» с хозяином, согласившимся поболтаться в озере.

Ничего экстраординарного не произошло. Они прошли до Валаама, потом еще далее. Катер Охотоведа, без названия, но с номером, не показывал своего неудовольствия присутствием в непосредственной близости «Зари». В шхерах они Охотоведа потеряли. Погода стояла изумительная. Полный штиль. Вещь для Ладоги осенью редчайшая.

Ну, потеряли и потеряли. Теперь Зверев знал, где находится угол, в котором располагалось логово Охотоведа Бухтоярова.

Они вернулись в Усть-Видлицу, отпустили «Зарю».

— Ты доволен, Паша, путешествием? Смотри, сколько нового узнал за эти дни. А воздух какой, а озеро. А то все работа да деньги.

Ефимов не отвечал. Его не покидало предчувствие, что все это закончится для него чрезвычайно плохо. Возможно, он был прав.

Лодку для путешествия по шхерам нашли быстро. Народ здесь был разговорчивый, невредный. Про поганый остров Зверев все понял быстро. Искать базу Охотоведа следовало если не там, то около. Тем более что рыбаки не раз видели, как катерок с номером уверенно шел в это плохое место. Поскольку за ним сразу закрепилась слава научного, это ни у кого не вызывало вопросов.

* * *

— Если ненадолго и ненароком, доставлю, — сказал хозяин лодки.

— Ну вот. Мимо этого места они не пройдут. С их осадкой только здесь. Ждать будешь?

— А ты не будешь?

— А мне приключения ни к чему. Вас-то где высадить?

— Вон там, в самом узком месте. Чтоб не разминуться. Значит, бросаешь нас?

— День назначь и час. Я к этому месту подойду и сниму вас. Только если будет нужда. Или если вы будете.

— Что ж так мрачно-то?

— А как есть. Спичками обладаете? В рюкзачке харч имеется? Ну все. Я пошел. Часа через три ждите ваших гуманоидов.

— Это почему же гуманоидов?

— А так мы зовем их. Кто же при радиации будет по острову шастать? Одно слово — естествоиспытатели.

— Так гуманоиды-то почему?

— По кочану. Фольклор. Все, что не по-нашему, — гуманоиды. А первые два — Чубайс с Гайдаром.

— Ты нас на одну ступеньку с врагами народа не ставь.

— А вы друзья народа, что ли?

— Мы товарищи.

— Мое слово верное. Когда вас, товарищей, забирать?

— Так завтра. В это же время. Полиэтилен раскинем и будем под ним сидеть.

— Ну, дело хозяйское.

Оттолкнулся мужик веслом, выправил катерок, вначале плыл на веслах, потом, оглядевшись, дернул шнур. Застучал движок, по-домашнему заработал, спокойно.

— Ну что, Паша? Готов к труду и обороне?

— Вашими заботами.

— Молитвами, Паша, молитвами.

Разожгли костерок. Паша отыскал старую консервную банку, прокалил ее на огне, отжег, потом долго мыл песком. Банка большая, литровая. Затем он соорудил рогульки, проволочку откуда-то вынул, стал кипятить воду. Пакетиков американского кофе запасли изрядно.

— Ты, Паша, в походах, наверное, часто был. Лихо все у тебя получается.

— Ты бы, Юра, меня оставил на торфах. Лучше бы было.

— Одолел ты меня своими торфами. Нужно было тебя с мужиком отослать.

— Мне теперь туда дороги нет. Ты теперь хозяин и повелитель. То ли живой труп, то ли зомби.

— Не делайте мне больно, господа…

Катерок первым услыхал Зверев. Возможно, Паша просто промолчал. Не хотелось ему к Охотоведу.

Зверев вмиг собрался, лицо посуровело, взгляд стал строгим.

— Ну, хватит трепаться. Держи. — И бросил Ефимову пистолет. — Про навыки владения оружием не спрашиваю. Я спрыгиваю на катер. Потом он должен или остановиться, или вернуться за тобой. Если поймешь, что при высадке нужно стрелять, стреляй. Здесь мелко. Совладаем. Вброд доберемся. Позиция твоя — вот за этим корневищем. Все понял?

— Все, — мрачно подтвердил Ефимов.

— Это крайняя ситуация. Все, Паша, обойдется.

Катер застопорил движок и шел по инерции, вписываясь в проход. Делалось это в сто какой-то раз, автоматически и мастерски. Зверев стоял на огромном камне, метрах в полутора над палубой катерка. Илья Сергеевич Бухтояров стоял на палубе, смотрел на Зверева. И тогда тот приветственно махнул и прыгнул.

— Не ушибся?

— Нет. Тормози, брат. Со мной тут еще кое-кто. Личный состав.

— Ефимов, что ли?

— Вопросов больше нет.

— Что может быть общего у капитана российской милиции и сомнительного члена общества Паши Ефимова?

— То же, что у Ильи Сергеевича Бухтоярова с бомжом Хоттабычем.

— Какие имена, какие связи. Ну где он, прогульщик? Пусть выходит. Выходи! Только объяснительную напиши за прогулы!

Появился из-за корневища Ефимов. Пистолет припрятан сзади, на пояснице. Идет медленно. Катерок несколько промахнул место засады, свернул в другую протоку. Ефимов идет по берегу, потом, не ожидая, пока шестами подтолкнут судно к берегу — по колено, а после — и повыше вброд. Охотовед сбрасывает трап, с шумом и плеском. Ефимов поднимается на борт. Втаскивается трап, и через пару минут, выйдя вновь в фарватер, неверный и зыбкий, осторожно запускается двигатель.

…Пуляев с Офицером слышат голоса открывающихся дверей, голоса, которые кажутся им знакомыми, но это как мираж, иллюзия, фантом. Охотовед уводит гостей в другой отсек, в какую-то камеру, в комнату отдыха и реабилитации.

— Если не возражаете, господа, то у нас к ужину сегодня гости. Нечто вроде костюмированного бала. Стол, к сожалению, опять рыбный. Где живем, то, к сожалению, и едим. К сожалению. Пойдемте со мной. Переоденемся в костюмы для ужина. Давайте оттянемся немного, господа. Тем более что скоро нам предстоит много работы.

Охотовед предложил им белоснежные кителя морских офицеров без знаков различия. Рубашки, брюки, туфли.

— Ты надевай, Офицер. Не думай. Оттянемся напоследок, — мрачно объявил Пуляев.

— Кажется, ты прав.

Зверев с Ефимовым получили после душа точно такую же униформу. Так же приоделись и завсегдатаи клуба, старожилы Леша и Ваня.

— Какая встреча! Ну, право же, какая встреча! Все друг друга знают, все знакомы. Вот что такое «Трансформер»! Друзья встречаются вновь, — куражился Бухтояров.

— Не хватает еще кое-кого. Например, одной прекрасной дамы.

— Увы, Гражина Никодимовна сейчас не имеет места быть. Еще один персонаж отсутствует. Я думаю, все понимают, о ком речь. Не очень приятный человек. Не совсем чистый. Но что же делать? Он наш соратник.

— Дайте, что ли, выпить, господин Бухтояров, — попросил Зверев.

— Почему же нет? Давайте. За чудесную встречу. Кстати, если эмоции будут, позывы к перемещению по акватории озера, то этого делать не нужно. Остров окружен верными людьми. Со вчерашнего дня окружен. И ствол ваш, господин Паша Ефимов, попрошу до конца ужина сдать. Ибо вам предстоит выслушать речи необыкновенные и… скажем, не совсем понятные. Психика у вас не совсем устойчивая. В знакомствах неразборчивы. Попросите его, господин Зверев, оружие сдать. Или себе заберите. Вам я доверяю.

— Сделай, Паша, как просят. Отдай ему ствол.

— И обойму?

— И обойму.

— Ну вот. Теперь все отлично. Тем более что вы совершенно свободные люди. По окончании торжественного мероприятия все вы получите свободу передвижения. А хотите — оставайтесь здесь. Работой обеспечим. Заработок проиндексируем. Вы работаете на «Трансформер».

— Трансформируем настоящее, хотите вы сказать? — уточнил Зверев.

— Вы, как человек культурный, несомненно знаете о разных моделях вселенной. Мир по Минковскому вам знаком?

— Теория железнодорожного расписания?

— Вот именно. Нельзя сказать короче и точнее. Я не сомневаюсь, что здесь собрались господа элементарно грамотные. Но вкратце напомню. Мир статичен. Настоящее, прошлое и будущее существуют одновременно. Каждое событие — это станция. Мы же движемся от одной станции к другой. Можно, впрочем, пересесть на другой поезд и изменить маршрут.

— Это уже промысел Божий, — отметил Зверев.

— Я вижу, вы мой главный оппонент. Что ж. Приятно видеть человека, который так долго строгался к встрече со мной, пожертвовал своей карьерой, стал вообще эфемерен. И весь вопрос в Том, удастся ли вам, Юрий Иванович, вернуться на свою станцию. Не важно, в какое время.

— У нас там шашлыки из осетра. Перегреются.

— Осетр, несомненно, купленный?

— Нет, отчего же. Есть в Ладоге осетр. Но можешь считать, что почти и нет. Владимир Ильич, когда волховский гигант энергетики строил, для судака рыборазводные заводы поставил, для осетра — нет.

— Да не ставил он никаких заводов, — влез Леша. — Не знал он про них ничего. Фантаст.

— Это не принципиально. Однако осетр остался, и местный люд им потчуется. Без огласки. Иначе набегут знатоки и ученые. Сколько до шашлыков осталось, Алексей?

— Минут семь.

— Ну ладно. Выпьем за дискретное состояние мира.

— Мне кажется, что я сошел с ума, — подал, наконец, голос Офицер.

— Пока не загремели залпы, вы в полном уме и здравии.

— Залпы в какую сторону? Где цели? — попробовал прояснить ситуацию Офицер.

— Цель может быть и многомерной, поэтому и залпы требуют большого искусства. Поправок побольше. Фактор риска вводится.

— Чтобы лучше вас понимать, я позволю себе по-офицерски, из фужера.

— Шашлыки! — крикнул неистово Леша.

Зверев фужера не осилил бы сейчас. Он ограничился рюмочкой и отведал хваленого шашлыка. Тот оказался все же пересушенным.

— Халтуришь, Алексей.

— Да ну вас с вашими тостами. Я жрать хочу.

— Господа, давайте действительно откушаем, а потом я позволю себе продолжить рассказ. Небольшой монолог. Чтобы было дальше все понятно и чтобы больше не было потерь и ошибок.

— Вы уж позаботьтесь, чтобы потери были минимальными, — попросил Зверев.

* * *

— Иногда станция назначения бывает буранным полустанком. Иногда — городом большим и сладким. Большие города не всегда хороши. Вы уж поверьте мне. Я видел всякие. По ту сторону границы, по эту. По ту — побольше и почаще. Города по эту сторону я познаю как бы вновь, хотя все должно быть наоборот. Так вот. Есть такой город далеко отсюда. Очень далеко. Скажем так, в одной из восточных стран. Я работал там в иные времена. Это не совсем верно, но пусть будет так. Не важно где и не важно кем. В этом городе есть место, где совершенно особенным образом заваривают чай. Представьте себе теплый осенний вечер, кафе на центральной улице этого города, кафе совершенно небольшое. Я только что откушал в другом месте суп из всяких морских тварей и выпил, естественно, несколько рюмок рисовой водки. Не стаканов, а рюмок. И теперь, сняв обувь при входе, сижу на циновке и пью чай. Через несколько дней я должен уехать в другой, большой, город, потом и страну переменить. При большевиках этим могли заниматься немногие. Я был среди них. Но, как вы понимаете, нет бесплатных завтраков. За все нужно платить. И вот, выйдя из чайного домика в определенное время и нужным образом, я вдруг замечаю, что все вокруг неуловимо изменилось. Понимаете, если долго живешь с той стороны зеркального стекла, то и воспринимаешь все наоборот. Меняются местами добро и зло, совесть и измена, страна проживания и место рождения. И чувства от этого обостряются. Это примерно как сейчас в России. Только нас это коснулось раньше. Больше информации, ближе к правде, острее чувства. Как-то совпал свет заходящего солнца и блики уходящего времени, ощущения дня и мираж чайной церемонии. Я почувствовал свою смерть. На улице, которая спускается к морю. Со временем начинаешь чувствовать неоднородность людской массы. Ты каждый день ходишь по улице, боковым зрением различаешь то, что справа и слева, то, что уходит и возникает. И я почувствовал свою смерть. И я ушел от нее. Она еще долго шла за мной, то приближалась, то отпускала. И в конце концов оставила. Надолго.

Но мне пришлось покинуть ту сказочную страну, расстаться с работой, с домом, даже с именем и изменить внешность. Вам это знакомо, Юрий Иванович? Человек-фантом. Один против всех.

Но я проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что можно победить лукавую. И я стал работать. У меня не было в Союзе семьи. На той работе это было в порядке вещей. Так было легче.

Здесь начиналось то, о чем мы знали в далеких странах. Мы не испытывали иллюзий. Мои товарищи по всему земному шару, в городах чудесных и мерзких, были уничтожены. Великая затейница смерть приняла их. Оприходовала. Те, кто смог спастись, легли на дно. Изредка их находят и берут в работу. Меня же как бы нет. Теперь вы примерно знаете, из какого мира я пришел сюда. Догадываетесь.

У меня были классные стопроцентные документы. В то время здесь начинались кооперативы, фирмочки. Я нашел надежных людей, и мы стали зарабатывать деньги. Серьезные деньги. Потом вложили их в дело. Это когда самые серьезные теневики еще не решались. У них не было информации. На одном инстинкте дело не сделаешь.

Мы вложили деньги в компьютеры и получили еще более огромные деньги. Но уже поднялась братва. Дышать стало тяжело. То тупое и ленивое порождение общепита, которое породило ген нынешней власти, поднялось из подсобок и кухонь. Оно дало генерацию новых людей, безжалостных и еще более жадных.

Мне не нужны были деньги ради денег. Мне нужен был капитал для защиты от смерти. Для свободы маневра и передвижения. Победить смерть можно. Читали в детстве сказочки про сестрицу Аленушку и братца Иванушку? Там много поучительного. В том числе и о живой воде, и о мертвой, и об обретении сил. Речь о земле. Тайные силы. Впрочем, я утомил вас, давайте выпьем. Офицер свой стакан, милиционер свою рюмку, а остальные как Бог на душу положит. Рыбу ты, Леша, испортил. И не спорь. Но не безнадежно. Я продолжаю.

В результате одной из операций мы потеряли все. Нас разорили. Я вынужден был продать квартиру. Согласитесь, что для личности со столь замечательной биографией и несомненными достоинствами это вещь непривычная. Я мог совершить очередную манипуляцию по трансформации личности. Мог подняться. Но прежде я решил упасть. И пошел в ночлежку.

Я прошел весь путь, от бесплатной похлебки до кабинета администратора. И не напрасно. Я спал в вонючих каморках и на пронзительно холодных чердаках. Мне было интересно, что это за люди, вшивые и пьяные, вокруг.

Поначалу я не различал их. Однородная человекоподобная масса, пропитанная «красной шапочкой» и аммиаком. Но, простите за сентиментальность, они же были маленькими, им подарки дарили, штанишки застирывали, футбол, марки в альбоме, школа, свидания и так далее. Я год собирал статистику по этим человеческим останкам. Нормальная категория. Жили бы сейчас в коммуналках, ходили с трехлитровой банкой за пивом к ближайшей бочке, с получки бы червонцы закашивали от жены. И вдруг десятки тысяч людей на чердаках. А вы думали — сколько? Просто не все на чердаках. Кто у родственников, кто мается, еще чего-то пытается изменить, думая, что это с ним происходит какая-то несуразность. Все. Поезд ушел. Они приговорены. Никто не будет возиться с трупом бомжа. Вы же это прекрасно, Юрий Иванович, знаете.

Возьмем тех, кто сидит в ларьках. Они тоже обречены. Когда нужно было остановить заводы, открыли кооперативы с сумасшедшими бабками. Чтобы отучить людей от работы полностью и навсегда, чтобы какое-то время продержать ситуацию на стабильном уровне, народ загнали в ларьки. Оттуда нет возврата. После них дорога ведет на чердаки. Я заглядываю в близкое будущее. Но те, что сидят в ларьках, будут распылены практически мгновенно. Время течет сейчас значительно быстрее. Это-то вы чувствуете. И простейшая политэкономическая модель, фрагментик ее, который я вам тут выстраиваю, нужен для понимания того, почему мы здесь все собрались.

Господа социологи выстраивают свои концепции, более или менее правдоподобные, не принимая в расчет вот эту пыль под ногами. Эту слизь человеческую. Этот туман и морок. А между тем эта субстанция может стать мыслящей. И она должна ею стать. Теперь вы все поняли. Я выстроил организацию. Взял кредит под новую попытку восставания из праха. Есть такие места. Имя у меня некоторое было. Что это был за бизнес, в принципе не интересно. Но я поднялся и деньги отдал. И стал выстраивать организацию. Ночлежки городские — и не только в Питере — моя структура. Не все, правда. Это фильтры. Господа Пуляев и Ефимов прекрасно почувствовали на своей шкуре, что значит становиться человеком. И теперь мы переходим к главному. Не выпить ли чаю, господа? Горячего, крепкого…

Я не ставил сверхзадач. Моя цель была — вернуть всех этих стропальщиков, электриков, грузчиков и даже товароведов в их законные комнаты, к их трехлитровым банкам с пивом. Вы скажете, что я коммунист. Я просто совестливый человек.

Простой пример. Продается дом. Или квартира. Или вообще фабричный корпус. Кто-то выхаркал легкие на цементном заводе, кто-то на медно-никелевом комбинате, кто-то лес валил. Кто-то этот дом строил, опять же за скромную зарплату. Или за нескромную. Но продают-то его случайные владельцы. Они оказались на этом месте в это самое время в нужном качестве. Покупают дом тоже люди, имеющие к выхарканным легким и надорванным хребтам весьма смутное отношение. Аренда, остаточная сумма стоимости, цена квадратного метра, все это на одном полюсе, а нищета и тщета на другом.

Прошу прощения, но господам Ефимову и Пуляеву завтра утром нужно приступать к службе. Новый контракт. Поэтому я позволю себе прервать свое повествование на этой высокой нравственной ноте. Вы, Юрий Иванович, поскучаете здесь немного? Уверяю вас, все ваши вопросы недоуменные будут разрешены в ближайшее время. Отдыхайте, слушайте радио, смотрите телевизор. Я газеты свежие привез. Наружу не ходите. Для здоровья вредно. А нам с вами, господа подследственные, придется через тридцать минут отправиться в путь. К ночи вы должны быть на месте. Чтобы утром приступить к службе. Контракта на сей раз не будет. Получите свой гонорар в черной наличке. Уж извините. Случай специфический. А потом на ваше усмотрение. Хотите в Астрахань, или куда там вы хотели, хотите — еще поработаете. Кительки придется сдать Леше, а вам переодеться. «Трансформер», как вам известно, еще и военно-исторический клуб. Небольшой карнавал. А отчет господину Звереву дадите позже. Честное слово, предоставлю вам такую возможность. Вы уж, Юрий Иванович, извините. Обстоятельства.

Можно было броситься сейчас на Бухтоярова, валить его, приказать агентам своим мочить Лешу с Ваней. А потом наверх, взять катер и уйти. Нет у него там никакой охраны наверху. Разве что бригада колдунов. А если есть — что тогда? Зверев ощущал себя сейчас полным идиотом. Он сам загнал себя в эти обстоятельства. Сам нашел себе это приключение. Теперь безумный коммунист, как бы бывший разведчик, кормит его осетриной в бывшем финском бункере. Может быть, здесь лично Лаврентий Павлович сидел за этим самым столом или академик какой-нибудь. Сейчас уплывут Пуляев с Ефимовым — и все. Силы станут и вовсе неравны. По словам Ефимова, у них на торфах стволы. А здесь и подавно. Нельзя устраивать мятеж сейчас. В конце концов, из любой ситуации есть выход.

— Мне бы еще водочки.

— Отменно. Отменно, Юрий Иванович. Леша, принеси еще бутылочку. С дороги и с устатку неплохо. А вот нам хватит. Ну, господа, прошу вас в ваши каюты. Переодевайтесь. Через двадцать минут уходим.

Ночью Зверев вертел колесико настройки на доброй старой «Спидоле», выданной ему Лешей. Еще он получил не менее древний телевизор «Электроника» в хорошем состоянии, пачку газет, пузатый чайник с заваркой.

Эфир изменился разительно. В последнее время письма с предложениями прекратить на некоторое время свою творческую деятельность получили едва ли не все звездочки и звездульки российской эстрады. Об этом голосами со вдруг обретенными стальными интонациями рассказывали дикторы. И более того. Произошло качественное изменение ситуации. Подобные письма получали теперь и целые радиостанции, и даже телеканалы. Война была объявлена полномасштабная, и велась она эффективно. И что же? Этим таинственным и жестоким стрелком, этим карающим орудием был Охотовед? Он же Бухтояров? Он же господин «эн»? Зверев не мог поверить в это. Но ведь никто не держал в мыслях возможность существования «жизни» в этом мыслящем пруду в бомжатнике. Если жизнь существует, то Бухтояров сумел создать прекрасно законспирированную организацию боевиков, у которых нет другой альтернативы, кроме как выживать. А выжить можно, только свалив нынешнюю власть. Что такое «попса»? Это индустрия шоу-бизнеса, за которой состояния непредставимые. Это и есть один из властных сегментов. Плюс испепеляющая ненависть не поддавшейся зомбированию части народа. В результате — катализатор событий, грозных и труднопредставимых. Но ведь не мог же никто ничего не знать? А это уже тайна за семью печатями. Как и то, откуда пришел Бухтояров и куда уйдет.

Эфир теперь был забит популярной музыкой прошедших времен, иностранными братьями и сестрами несчастных приговоренных артистов, появилась классика: Бах, Шопен. То есть идея оказалась верна. А газетки Бухтояров дал ему недаром. С недоумением и ужасом там описывалось, как по всей стране начался «отстрел» попсы местного калибра и легкий разгром частных радиостанций. Это началась цепная реакция. Реакция самозащиты населения. Зверев заснул под трехголосные инвенции. Он спал долго и без сновидений.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.
2017 .

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5