Леонид Могилёв «Тройное дно» (4-я страница)

* * *

Он страшно вспотел за время перелета и переездов и, заперев входную дверь, выпустив Соню и сбросив тулуп и костюм, остался в нижнем белье. Белье это было особенным, неуловимо женским, сшитым на заказ. Сейчас на пульте наблюдали за ним с бесстрастностью автоматов, и он об этом догадывался.

После душа Иоаннов прилег на широкую тахту, включил телевизор. На всех каналах он был главной персоной. Выступали артисты, комментаторы, политические деятели, послы и консулы. Они клялись в солидарности с Иоанновым, поражались и завидовали, и никто не сомневался, что на этот раз преступник не решится на акцию. Шансов у него не было. Если только самурай-самоубивец бросится на героя дня и попробует перегрызть ему горло или накинуть удавку, выхваченную из рукава. В «Праздничном» не было сейчас оружия в сомнительных руках и не было динамита. Направленное движение электронов не могло быть нарушено никем и направлено никем не могло быть по недозволенному и роковому куску провода. У корреспондентов отбирались фотовспышки. Камеры телерепортеров, проверенные и запертые в особом помещении, ждали своего часа. Наконец Иоаннов, умиротворенный и расслабленный, ощущая приближение выступления, собираясь потихоньку с силами и прокручивая в голове все, что он должен будет сделать, отправился посмотреть площадку. Он уже выступал здесь не раз. Прежде еще советским артистом в коллективном концерте, потом с сольными программами. На сцене он совершенно успокоился, попросил дать свет по сценарию, переставил выносные прожектора, убрал фильтры на правой подвеске. Попробовал натяжку ковра, остался доволен. Соня была с ним, сидела на плече, поверчивала головой. За одной из кулис он увидел старика. Это был Харламов. Тот стоял строго по оси штанкета, который, по его предположению, должен был сегодня стать орудием убийства. Для этого преступник должен был или убрать груз противовеса на противоположной стороне сцены, или перерубить канат чем-то тяжелым и острым. Например, булатным клинком. Или перекусить его гидравлическими клещами. Или взорвать, нацепив полукольцо динамитного заряда. Все это требовало времени. Штанкет должен был упасть точно на голову Иоаннова и проломить ее в номере с креслом, которое было выставлено аккуратно и убийственно педантично там, где и должно было быть выставлено. Ковер был вначале прибит на десять сантиметров ближе к авансцене, а сегодня перетянут вновь по распоряжению старшего машиниста сцены, а стало быть, тот и был преступником или соучастником. Сейчас он отсутствовал, обедал неподалеку, а после, просвеченный и проверенный, должен был быть допущен к делу. Кажется, все было так.

Справа от Харламова сидел на табуреточке кинолог. Рядом лежал эрдель. Умная псина, не отреагировавшая даже на крысу на плече артиста. А та спустилась по плечу Иоаннова, подбежала к собаке, понюхала у нее лапу. Все видевшие это изумились, а несчастный пес смотрел на хозяина кошмарными и вопрошающими глазами. Но тот был неумолим. Иоаннов развеселился, поднял крысу, посадил на плечо и, совершенно умиротворенный, пошел к себе в «крепость», уже полностью уверенный в успехе. Артистки его, две дамы и кордебалет, сейчас переодевались, хохотали и дурачились в гримуборных. Им было весело.

За час до начала программы к Иоаннову зашел певец Соков, сладкий и гуттаперчевый. Говорили, что он не голубой вовсе, а только косит под него, ловя затянувшийся миг удачи, вжившись, впрочем, в роль и не спеша из нее выходить.

Крыса Соня умудрилась выскользнуть в коридор и опрометью бросилась прочь. Это поразило Иоаннова и привело его в полное замешательство. Он любил свою Соню. На поиски отправились четверо милиционеров из РУОПа с одним из эрделей. Иоаннов был неутешен. Он сидел на тахте и ныл. Выступление отложили на полчаса. Зал был набит битком, публика требовала «Внучка порока». Наконец ему растолковали, что из «Праздничного» не то что крыса, а блоха собачья не выберется. Пообещали не отправлять его в Москву до тех пор, пока не найдут Соню. Он вытер слезы с распухшей, побритой специальной машинкой физиономии и пошел на выход.

Харламов подготовил группу захвата, зону перед штанкетом освободили: подходи и руби трос. Старший машинист сцены Хохряков Иван Петрович, сорока лет, ранее не судимый, образование среднее, по фотороботам предполагаемого преступника не идентифицируется, прошлый послужной список чист, в сценарии минувших преступлений сейчас лихорадочно вводится, и ситуации на возможные действия просчитываются аналитиками опергруппы в кабинете директора дворца и в нескольких кабинетах на Литейном. Сейчас он, пообедав и поотсутствовав, спокойно занимается своим делом. Что-то перетаскивает, что-то переставляет, инструктирует рабочих.

Харламов не видел раньше работу Иоаннова. Теперь он имел возможность «насладиться» представлением. Пухлые, почти женские ноги, пикантные трусики, сверху бюстгальтер, плащ красный, раздуваемый вентилятором. Фонтан садов Семирамиды, черные женские сапоги и открытая рубашка, где грудь, то ли от жира, то ли от стеарина вспухшая и болтающаяся. Но представление было классным. Харламов был умнейшим и культурнейшим человеком и понимал, что значит талант. И если в нем, старом мужике, чекисте, видавшем кремлевские виды, шевельнулось то ли любопытство, то ли желание, то что же говорить о тех, кто сидел сейчас в зале. Глаза горели, похоть сгущалась и материализовывалась, и вот-вот астральный двойник Иоаннова должен был появиться, повиснуть в воздухе, сесть на облачке и свесить ножки.

— Нашли! Нашли!

Это крыска Соня отыскалась и ее уже несли сюда, за правую кулису, показывали хозяину, и тот, увидев ее, поднял руки, развел в стороны, улыбнулся широко и отчетливо. Зашевелился эрдель, вначале хрюкнул, потом повел носом, встал. Видимо, и он был рад находке. И вдруг Соня рванулась, сорвалась с рук милиционера, завертелась волчком и бросилась на сцену, а эрдель залаял отчетливо и неистово. В зале развеселились и захлопали в ладоши. Соня бежала неуклюже, касаясь сцены отвисшим животом, видно обожралась чего-то во время отлучки, и только тут Харламов вспомнил, что утром собака не реагировала на эту тварь, позволяла обнюхивать себя, застенчиво отворачивалась, и еще Харламов вспомнил, зачем здесь эта собака, что она должна искать и на что реагировать. Крыса была уже в метре от Иоаннова, когда Харламов бросился вслед за ней, пролетел три метра, оттолкнувшись ногами в броске, силясь достать, но артист встал на колено, недовольный происходящим и счастливый от возвращения блудной подруги, и она вскочила ему на плечо.

— Брось! Брось ее! Отбрось! — заорал он, но уже остановилось время, и Харламов видел, как распухала крыса, как разрывал ее тринитротолуол, а иначе что ей было всунуто внутрь, в капсуле с блошкой радиоуправляемого устройства и стерженьком детонатора? Таких капсул он держал за свою жизнь в руках десятки, и много ли нужно, чтобы снести голову, и вот красный шар, карающая десница Божья, раскрывается упоительным цветком, а голова артиста то ли закинута назад по прихоти, то ли из озорства, но это неумолимая сила взрыва сносит ее, выжигает глаза, палит аккуратную щегольскую щетину и разрывает хрящи и артерии…

* * *

Харламов, сжавшись, вдавив в пол лицо и прикрыв уши руками, перетерпел взрывную волну, ожог горячего воздуха и вместе с истерическим выдохом зала вскочил уже на ноги. Он глянул автоматически туда, где ждал Хохрякова.

— Взять его! Хохрякова взять! Всем! — и закашлялся, остановился.

Только Хохрякова уже в «Праздничном» не было. Нашли сброшенные доски пола в костюмерной, лесенку и, поискав вокруг, тайный лаз в вентиляционный колодец. Там еще одна дверка, лючок, лаз вниз, в подземный коллектор, и метрах в трехстах, в соседнем дворике, сброшенный кругляш люка. А над ним будка дворницкая с лопатами и метлами. На полминуты выпустили Хохрякова из виду, когда отрывалась от постыдного тельца голова артиста, и потеряли. А потом полетели погоны и должности…

* * *

— Присядем, — сказала Гражина.

Двор старого дома, основательной пятиэтажки, «сталинской», пуст. Продлись, продлись, предзимнее молчанье. Листья сметены и вывезены. Кое-какие еще необъяснимо держатся на ветвях. Три часа дня. Зверев с Гражиной просто как пара немолодых в принципе людей беседуют мирно и незамысловато о том о сем. Он в плаще, белом и тонком, но под ним свитер, настоящий, в котором можно и без плаща зимой идти по улице и не замерзать. Вот только если не ветер, ветер долгий и сокровенный. На женщине куртка-ветровка с капюшоном и шапочка вязаная. Зверев же в кепке, серой, ношеной.

— Сюда придет кто-нибудь?

— Нет, зачем же… Лишний человек, лишние для тебя хлопоты.

— Со мной никого нет.

— А за тобой?

— А кому я нужен?

— А генералам? Тем, что сейчас охраняют Иоаннова?

— Они его охраняют. Это их работа. Моя — найти убийц.

— А ты почему не в очаге культуры?

— Не считаю нужным. Там мои люди есть.

— И уверен, что за тобой не следят?

— Какой от этого толк?

— Ты со своими нетрадиционно-эффективными расследованиями вызываешь и уважение, и зависть, и злобу.

— Тогда нас сейчас слушают с дистанции.

— Не слушают.

— Почему ты уверена?

— У меня в сумке генератор помех.

— Ты шутишь?

— Отнюдь.

Зверев глубоко вздохнул, втянул голову в плечи. Рядом действительно стояла машина «скорой помощи». Водитель на месте, никакого движения не наблюдается ни вокруг, ни около.

— Что будет потом?

— Место выбрано, естественно, не случайно. Что видишь вокруг?

— Ничего не вижу.

— Смотри внимательно. Ты с системой канализации знаком?

— Постольку поскольку. По одному делу копался.

— Тогда ищи люки. Естественно, глазами. Один под аркой при входе.

— Так, другой по оси, в тридцати, скажем, метрах.

— Правильно. Двор чисто выметен. Совсем недавно, а лючки чуть возвышаются. Продолжай двигаться по оси.

— Вот еще один. Следующий должен быть вот там у стены. Возле шкафа электроразводки. У «ШР».

— Он не у шкафа, а под шкафом. Теперь подумай немного.

— Шкаф этот не на месте.

— Мудро.

— И он гораздо мощней, чем нужно. Скорей всего, это просто корпус. Поставили перед производством работ и не убрали.

— Причем поставили на люк.

— И под ним канализация.

— Вся канализация проверена специалистами по безопасности. Сам Харламов здесь.

— Они схему смотрели и люки. Опускались в колодцы. Стены же не ковыряли.

— Наверняка ковыряли.

— Обилие вооруженных людей и приборов создает иллюзию безопасности, Юрий Иванович. Через этот люк можно попасть в «Праздничный».

— И через него уходили в прошлый раз убийцы? Специалисты по походным электрическим стульям?

— Может быть, через него, а может быть, и нет. Но через него войдут сейчас. И выйдут.

— Это безумие.

— Не хочешь — не верь. Но тебе, чтобы оказаться при деле, нужен успех. Тогда генералы утрутся, а тебя от дела не отстранят.

— Кому это нужно?

— Тому, кого ты ищешь.

— Это они тебя послали?

— Не они. Есть еще кое-кто, желающий достичь Дна. И не причинить там никому вреда.

— А почему кто-то решает за меня? Я должен найти преступника.

— И ты его найдешь.

— Когда он войдет в будку?

— Естественно, перед покушением.

— А каким оно будет?

— Этого мы не знаем. Он импровизатор. Но он добьется своего.

— Я обязан помешать. Я должен.

— Ты никому ничего не должен, Зверев.

— Что будет потом?

— Ты получаешь убийцу. Как ты объяснишь про люк, твои проблемы.

— Положим, я его высчитал.

— Положим.

Вышли санитары в халатах из подъезда, сложили чемоданчики. Тот, кто, видимо, был врачом, постоял, покурил. Машина уехала.

— Что будет потом?

— Потом будет контакт. Ты только возьми того, кто выйдет из будки.

— Что будет сейчас?

— Сейчас мы встанем и уйдем. Дойдем до соседнего дома. Там проходной двор и два выхода. Проверимся.

— Кто ты? Кто ты, Гражина? Кто тебя послал?

— Ты возьми его, Зверев.

— Я попробую. Но не обещаю…

* * *

Район «Праздничного» был не просто напичкан оперативниками всех служб, он был взят в тройное кольцо. Новинка, маленькие полицейские вертолетики, полученные недавно из Швеции, были отданы для возможного поиска злоумышленника. Это только то, о чем знал Зверев. Но многое и ему было неведомо.

* * *

Люди Зверева не могли готовить операцию, чтобы не привлекать к себе возможного внимания. Ограничились наблюдением за входом в колодец. С той минуты, как Зверев расстался с Гражиной, будка эта несуразная была взята под наблюдение. Пришлось аварийно искать возможных хозяев, желающих сдать квартиру окнами во двор. Посадили туда трех курсантов с биноклем и рацией. Один из них от окна не отходил постоянно. Смена — четыре часа. Входить в будку и проверять, что там внутри, Зверев не рискнул. Время шло, и ничего не происходило. За три часа до начала выступления сигнал поступил: подошел мужчина в телогрейке, сапогах и дворницком фартуке. Зверев пытался вспомнить, когда последний раз видел фартук на представителе этой профессии, и получалось, что в детстве. «Дворник» снял два висячих замка, а именно четверо ушек было наварено на дверку, открыл и взял из будки метлу и две лопаты. Дверь он оставил открытой и спокойно пошел прочь. В это время с наблюдательного пункта, где к тому времени сменился состав на спецов другой квалификации, делались через телескопический объектив снимки «дворника», и человек из появившейся к тому времени группы захвата на «дворника» «сел». Теперь он вел его где-то на Черной речке, вел уже не один, «дворник» в квартиры не входил, менял транспорт, делая все, чтобы от «хвоста» избавиться, оторваться.

* * *

Тем временем Иоаннов выходил на сцену. Предполагать, что преступник уже проник в канализацию и трое суток лежит в узкой трубе, уцепившись за какой-нибудь крюк, а море дерьма проносится мимо, было трудно. Все должно быть гораздо проще. От люка до «Праздничного» метров двести. Это основной канал, «фарватер», сделанный по нормам еще старинным, с запасом. Человек там протиснется свободно. Вакулин лично наводил справки, аккуратно, как бы для другого дела. По плану помещения можно было прикинуть примерно, где лаз. Если сдать проход в «Праздничный» генералам, связь с Дном будет потеряна, исполнитель приговора над Иоанновым, по всей видимости, будет уничтожен как бы при сопротивлении, и вовсе не защитниками законности. Дело, которое затеяли люди Дна, было настолько серьезным, что плановые потери и уничтожение своих, попавших в плен, должно было стать жестокой, но необходимой практикой. Следующим, возможно, станет Зверев. Несостоявшийся контактер. Свой среди чужих. Это было проверкой Зверева. Он должен был вывести этого человека из окружения. Вот зачем он понадобился другой стороне. Но почему же выбрали именно его? Судя по всему, у них были деньги. Значит, можно было просто с помощью этих денег пробить брешь в тройном кольце охранения. Самую надежную брешь. Зверев не верил, что со стороны государства на этот раз собрались только неподкупные начальники. И если на Дне обладали технологиями сыска и электроникой, классными боевиками и мудрыми офицерами, продажного начальника найти не составляло труда.

Пропел зуммер рации. «Дворник» все длил свой затянувшийся побег. Естественно, уже без фартука. Зверев приказал его брать. И тут он несколько удивился. Другой «дворник», такого же роста, с метлой и двумя лопатами в руках, подошел к будке. Уже темнело и отчетливо не было видно лицо двойника, и Зверев вдруг усомнился. А не тот ли это самый? Заморочил «хвостовиков», вернулся, почему нет? И тут приказ «два тире». Это означало, что только что был убит Иоаннов.

…И тогда «дворник» вошел в будку. Вошел, а не вышел. И закрыл за собой дверь. Через двадцать секунд он показался вновь. Теперь уже без лопат и метлы. И спокойно пошел в арку.

Зверев сидел в своих «Жигулях» в двадцати метрах от будки. Что? Что не так? «Дворник» поравнялся с Костроминым, лейтенантом из группы захвата. В свете фонаря Зверев увидел облачко пара, поднимавшееся изо рта «дворника». У Костромина никакой пар не появлялся. Похолодало. Что не так? Ну конечно. Если есть пар, значит, дыхание интенсивное, сбитое. Он только что бежал или… полз. Полз быстро, пытаясь успеть, пока оперативники с той стороны не спустились в лаз, который уже нет времени закрывать.

— Брать… — прошептал он в микрофон, и вот уже валят «ползуна», надевают наручники.

Зверев рывком выпал из «Жигулей», бросился к будке, доставая из кобуры «Макарова», рванул дверь. Двойник или тройник уже стоял за ней, целясь в Зверева из аналогичного оружия.

— Брось, дурак! В машину! Свои.

Секундное замешательство — и уже шум в колодце под будкой…

— Быстро в машину. Убью дурака! — а сзади автоматы и дверца спасительная в автомобиле…

Когда «Жигули» вылетели наружу из дворика, свернули раз-другой и выбрались на проспект, Зверев приказал на наблюдательном пункте всем оставаться на местах, молчать. Пообещал расстрелять за попытку любого движения или звука, чем поразил и позабавил группу. Они работали на закрытой частоте. Звереву хотелось верить, что те, кто обеспечивал связь по операции, не услышали, а если услышали, то не смогли понять того, что произошло сейчас.

Зверев шесть раз показывал удостоверение, пока не выбрался на оперативный простор. Дважды его приглашали на прямую связь с начальством. В машине сейчас были оба «дворника», причем один в багажнике, оглушенный и в наручниках, другой на заднем сиденье, между Костроминым и Вакулиным. Потом они вызвали второй экипаж, Зверев с ним отправился на оперативное совещание в «Праздничный», а Вакулин повез прятать задержанных на спецквартиру. Была и у него такая, о которой не знали в конторе.

* * *

Зверев проверяться не стал. В обстановке всеобщего безумного перемещения, какого-то броуновского движения начальников и исполнителей, никто сейчас его не отслеживал, да и не было видимого повода. Измена Зверева не предполагалась. Это было непредставимо, и тем не менее это произошло.

Он позвонил из будки телефона-автомата. Трубку взял Вакулин.

— Он здесь.

— Что делает?

— Чай пьет. С печеньем.

— Я иду. Наливай еще чашку.

— Попробую.

Квартира эта, для экстренного служебного пользования, находилась на улице Салова. Однажды здесь допрашивали деятелей по делу о ремсервисе. Здесь недалеко и станция, и магазин, и «пятаки» со всем набором запчастей жигулевских. Дело тогда не сложилось. Квартира считалась не очень счастливой, но сегодня она была оптимальной для вывоза Хохрякова.

Зверев поскребся в дверь. Вакулин глянул осторожно в глазок, потом открыл. Хохряков сидел на кухне, наручником пристегнутый к трубе парового отопления, и действительно пил чай.

— Ну что, электрик шестого разряда? Повеселился?

Иван Петрович — человек рабочей наружности. Худой, глаза умные и злые. Ни в каком спецназе, ни в каких «горячих точках» не служил, интернационального долга не выполнял. Мест работы поменял немного за свою жизнь, катящуюся к середине. Есть, впрочем, одна отметина. Страстный любитель быстрой езды. Спортивное вождение. Ралли. Сейчас своей машины нет. Пришлось все-таки продать. Есть семья, двое детей. Этому-то зачем участвовать в таких безумных мероприятиях? В «Праздничном» все накормлены и напоены. Это не ларек. Это производственное предприятие. Шоу-бизнес — индустрия будущего.

— Вы должны меня выпустить.

— Выы-пуу-стить… Ты слышал, Вакулин? А по какой такой причине?

— Вы договаривались.

— И ты поверил? Дурилка картонная. Да я сейчас отвезу тебя в ФСБ. Они тебя давно ждут. Там ты расскажешь даже о том, кем был в прошлой жизни и кем будешь в будущей.

— Уговор дороже денег, Юрий Иванович. И что, в милиции разучились показания снимать? Так, чтобы про будущую жизнь?

— Ты про какой такой договор мне втюхиваешь? Ты что, поверил, дурачок?

— Разговор закончен. Или выпускайте, или везите к палачам.

— Во как! Про палачей вспомнил. Ты зачем артиста убил?

— Которого?

— А которого убил, за того и отвечай. Ну, Магазинник — твоя прямая специализация. А Иоаннов? С Соней ты работал?

— Соня — это кто?

— Крыса, конечно.

— С Соней не я. — Я работал по другому варианту. Со штанкетом.

— С каким штанкетом?

— Который особист высчитал.

— Так и что? Что штанкет?

— Я декорации точно по линии падения выстроил. Точнее, передвинул немного трон Иоаннова.

— Неужели попал бы?

— Я бы и таракана штанкетом убил. Двадцать лет в этом хозяйстве копаюсь.

— Молодец. А что тебе сделал Иоаннов?

— Это уже вопрос серьезный. На него однозначно ответить не могу. Это за меня сделают другие.

— Если я тебя отпущу?

— Вот именно.

— А если нет?

— Тогда для вас закроется дорога к истине.

— Ты посмотри, какие он слова знает. Какая у него аргументация. Кто начинял крысу?

— Это мне неведомо. Я только впустил ее во дворец.

— Когда впустил?

— В нужное время.

— И откуда впустил?

— Из туннеля. По которому ушел.

— А там кто с ней работал?

— Специалист.

— И много вас там, специалистов?

— Достаточное количество.

— И что, если я тебя отпущу, я смогу с ними поговорить?

— Не только поговорить. Можете рассчитывать на их помощь. В деле постижения ситуации.

— Ситуация — это что? Мое дело?

— Это дело, как бы точнее выразиться, общественное.

— Ага. Это уже интересней. А зачем ты это все делал, Хохряков?

— А вы бы на моем месте сделали то же самое.

Зверев выпил остывший чай, съел сухарик.

— Как тебя выводить?

— Позвоните по телефону. Номер записан у меня на последней странице паспорта. Карандашом и мелко. Подъедет машина. Я выйду.

— А что потом?

— А потом вам сделают коридор.

— Куда коридор?

— Я же сказал — к истине.

— Ты хочешь, Вакулин, обрести истинное знание? Постичь неуловимое и чудесное?

— Отпустишь, что ли, его?

— Уговор дороже денег.

— Ну-ну. Тут я тебе не товарищ.

— Уходишь, что ли?

— Посижу просто. Вдруг ты позвонишь, а тебя тут задушат.

— Ага. Ну сиди.

Зверев набрал номер.

— Я слушаю, — сказала Гражина…

Через тридцать минут Хохряков вышел из квартиры, спустился вниз. Мгновенно подъехавший «Москвич» красного цвета с заляпанными грязью номерами забрал его.

Хозяин 

Когда стало известно, что лучшая певица всех времен и народов Емельянова намерена петь в Петербурге, уверенная, что ни один волос не упадет с ее парика, общественность пришла в ужас. Если бы она решила проделать этот смертельный номер одна, существовала вероятность, что народная любовь, оставшаяся в близком прошлом, не заржавела и ни у кого не поднимется рука на Анну Глебовну. Все же те, кто истлевал сейчас в дорогих гробах, были в полной мере попсой — порождением времени. На песнях же Анны Глебовны выросло уже два поколения. Но певица решила вывести под пули, бомбы и отравленные иглы, под электрошок или чего там они придумают в следующий раз, жуткие и бескомпромиссные палачи и судьи, всю семью. Красавца с кошачьей физиономией, дочь свою Сабину, мужа ее с голосом кастрата — Кислякова и его брата, уважаемого саксофониста Васильевича, усатого и благодушного. Емельянова обратилась к стране по телевизору, со страниц газет и модных журналов. Она обратилась к нации, к душам и совести, объявила, что изменить свое решение ее не заставит ничто. Ждали запрета президента. И не дождались. Губернатор города попробовал вмешаться, тогда Емельянова обратилась в суд и встретила там понимание. Никакого чрезвычайного положения не было. Просто стихли голоса в эфире. Будто вырубили музыкальную шарманку с чертиками, приплясывающими на пружинках в такт музыке.

Выступать она собиралась в проклятом месте. В «Праздничном». Вначале решили было все же перенести концерт в СКК, но администрация комплекса стала проделывать такие телодвижения и маневры, дабы не допустить самоубийственный концерт на свою территорию, что певица дрогнула. Тем более что после исчезновения Хохрякова через туннель слабых мест во дворце не осталось, а мероприятия по безопасности предполагались беспрецедентные. И государство должно было наконец вернуть себе потерянный престиж и ответить за царское слово.

Сама Емельянова никаких подметных писем не получала, но вся ее семья была осчастливлена манифестом. Теперь безопасностью семьи занималось Главное разведывательное управление и сводная группа безопасности из таких структур, о существовании которых обычно узнают после успешных переворотов или по прошествии десятилетий после произошедших событий.

Анна Глебовна и породила в принципе всю эту бесталанную и шумную компанию плясунов и горлопанов. Они прожили сыто и ненатужно последний десяток лет, повидали мир, обросли жирком и вальяжностью. Счастливый котоподобный муж Емельяновой, неплохой, наверное, мужик, по слухам, сломался и уговаривал супругу бежать из страны. Она была непреклонна.

* * *

— Юра, зайди.

Зверев знал, зачем его вызывают наверх. Он давно готовился к этому разговору, ждал его и страшился. Зверев Юрий Иванович являлся сейчас преступником, спасшим с места преступления убийцу, вошедшим в сговор с подпольной организацией, имеющей целью, кажется, изменение общественно-политического строя, и оказал ей немалое содействие. Такие вот образовывались пироги.

— Заходи, Юра. Чаю хочешь?

— Хочу, — просто ответил Зверев.

— С сухариками будешь?

— С горчичными?

— Лучше, Юра! Лучше! Ванильные с изюмом. Не ожидал?

— Не мог предполагать и во сне.

— Тебе с сахаром?

— Нет. Без сахара и покрепче…

Зверев пил чай, рассматривал кабинет начальника, кушал сухарики. Потом отряхнул крошки с рук.

— Ну, рассказывай, Юра. Как личная жизнь? Не женился опять?

— Нет. Зарплата не позволяет.

— Ладно тебе.

— Нет. Я серьезно.

— Ну и я серьезно. А что дамочка твоя, корреспондентка?

— Отследили?

— Юра. Это же секрет полишинеля.

— Я и слова-то такого не знаю.

— Я тебя предостеречь, Юра, хочу. Не пара она тебе.

— Я ее досье смотрел. Ничего предосудительного.

— Я не о том, Юра. Ты человек государственный. Тебе другая нужна. Соратница. Хочешь, приказом назначу?

— Вы зачем вызвали-то?

— Да вот за этим самым. Ты место для свиданий как-то неудачно выбираешь. Аккурат возле туннеля для террористов.

— Совпадение. А кто же нас видел?

— Юра, нашлись люди. Видели. Вот только воркование ваше не услышали. Аппаратура оказалась неисправной. Или помехи какие-то. Шум в эфире. Что скажешь?

— ФСБ?

— Какая тебе, Юра, разница? То «Б» или другое.

— И что теперь?

— Да ничего. Вот только зачем ты торчал возле этой будки в момент преступления? И почему так быстро уехал? И главное дело, с кем?

Зверев смотрел мимо генерала. Окно было плотно занавешено тяжелыми бархатными портьерами бордового цвета. Они чуть колыхались от потока воздуха. Значит, плохо окно заклеено. Поддувает.

— Я вывез Хохрякова.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что сейчас только что сказал?

— Отдаю.

— Так. Во-первых, откуда ты узнал о туннеле? Во-вторых, где сейчас Хохряков?

— О туннеле я узнал из оперативной проработки от Гражины Никодимовны Стручок. Где сейчас Хохряков, сказать не могу. Я его отпустил.

— Юра, может быть, ты сухариков переел?

— Я его отпустил.

— Зачем?

— Чтобы выйти на контакт с преступниками. Таким было условие.

— Так. И что же? Вышел?

— Вышел. Мой человек сейчас у них.

— Что за человек?

— Проходивший по делу об ограблении одного акционерного общества, а также свидетелем по пулковскому убийству.

— Так. Как его?

— Пуляев.

— И что же? Он так и пошел?

— Естественно, не так. Я его готовил на конспиративной квартире. Курс молодого бойца.

— Нет. Пошел-то он зачем? Там же смерть над ним висит и клювом помахивает.

— Я его пообещал сдать фирме, у которой он украл деньги. Они от денег отказались. Черная наличка.

— Так. И где они? Деньги.

— Вещдоки. Где и должны быть. Если парень вернется живым, дадим ему на жизнь и пусть едет.

— Куда?

— В Астрахань.

— А почему туда?

— Он там не был никогда. Посмотреть хочет.

— И дальше что?

— Дальше, если не арестуете, пойду туда, откуда пришел Хохряков.

— А откуда он пришел?

— А вот это я не очень хорошо знаю. Схожу, а там посмотрим.

— Что я отвечу по этому поводу? Я тебя действительно звал, чтобы допросить и арестовать. У тебя с головой-то все в порядке?

— Не все, наверное. По делу проходит колдун. Однажды он заколдовал меня. Я уснул и не видел, как колдун Телепин пришел за своими книгами.

— Какими книгами?

— Волшебными.

Генерал был заслуженным боевым работником. Он знал, что Зверев говорит правду, правду, и одну только правду. Он даже в колдуна поверил. Он не знал только, как ему выпустить Зверева из кабинета. Его ареста и передачи сегодня же следователям Генпрокуратуры требовали из Москвы. Министр сменился после кончины Иоаннова. И более того. Он подозревал, что Зверев в конце концов дело раскрутит. Только вот как быть с лучшей певицей всех времен и народов? Генерал знал отчетливо и наверняка, что ее уничтожат вместе с семьей, и сделают это опять блистательно. Тогда и ему не сидеть в этом кабинете. Оставалось или бежать вместе со Зверевым в сопредельную страну, или застрелиться.

— Что тебе нужно, Юра, для победы?

— Прежде всего выйти отсюда.

— Допустим. А потом?

— Вы уверены, что нас никто не слушал?

— Абсолютно.

— Нет ничего абсолютного.

— Нас никто не слушал, Юра. Я перед твоим приходом делал проверку. «Жучков» нет. Шторы у меня специальные. Экранируют снятие звука со стекла. Что делать-то будем? Передадим все это туда, наверх?

— Они ничего сделать не смогут. Только дров наломают. И дверки закроются. Я тогда не жилец. Я слово дал.

— Что за колдун?

— Настоящий. Не шарлатан.

— Потусторонние силы, что ли?

— Получается, что так.

— И что он?

— От него очень многое зависит. Без него мне туда не войти.

— Так. Что будет с Емельяновой?

— Я попробую их уговорить.

— А для этого я должен тебя отпустить.

— Естественно.

— Вот что. Я тебе времени даю одни сутки.

— Одних мне мало. А потом что?

— А потом арестую.

— А я не дамся.

— Сейчас выйдешь из кабинета. Я официально установлю за тобой наружку. Это нормально. Вроде бы ты после разговора должен задергаться. Допустить ошибку. Вывести нас на твоих подельников.

— А я от наружки уйду.

— Тогда меня снимут.

— И что же делать?

— А вот ты уж постарайся. Будь под колпаком. Да и не одним. Дело сделай. Живым останься. А потом получи звезду на погоны и оклад сверху. Или ты что-нибудь другое предлагаешь?

* * *

Снег, теплый и милосердный, нашел Зверева, опустился к нему, обласкал. Это был не тот снег, преждевременный и зыбкий, что приходил к нему в Литве. Тот был липким и чужим. Снег этого мига просветленного, мига падения ниц, опускался с неба, словно маленький Бог, без колесниц, без соглядатаев и одежд. Снег этот будет падать, знал Зверев, три дня на крыши, сочащиеся холодом, пока в них не зашевелится тайное тепло, ведь все-таки это не листы железа и брусья. Это скорлупа жилищ. Будь благословенна, крыша, и будь ты проклята. Потом снег идти перестанет, немного устав, и тогда те, кто еще может слышать музыку иных сфер, поймут, что посвист ветра в вентиляционных окошках, лязг плохо закрепленной жести и прочая музыка небесных полусфер — это блистательная фуга с листа, которую играют для них сиятельные артисты. И в постылые комнаты, в которых любили и ненавидели, пили и протрезвлялись, из которых выносили на полотенцах гробы и где праздновали свадьбы, на время возвратятся печаль и тепло. И тогда услышавшие эту музыку поймут, что когда-то они были красивыми не в меру, что время то не вернется, да и это-то уже кончается. И тогда услышавшие придут в белые скверы, где вожделенные пальцы черных дерев подняты к небу, и вспомнится, что когда-то, может быть даже не в этой жизни, они уже здесь были и где-то недалеко прячется прошлая и ясная вера вместе с невознесенными душами, пересиленными грехом и гордыней. В этот тронный и робкий миг русского снегопада вокруг бело так, что смотреть на это больно. Снег пал на жилые коробки и уже не сможет взлететь. Он станет мутной и грязной водой. Иначе зачем существует круговорот воды в природе? Самый божественный и светлый закон. Но прежде придет черед дороги в ад канализационных труб и черных туннелей. И только потом очищенные и познавшие в очередной раз истину воды воспарят…

Зверев уже три часа слонялся как бы без цели. Он давно не был на Невском просто так. И теперь, выйдя из метро у Лавры, решил достичь Адмиралтейства, время от времени заходя в маленькие кафе, строго на одной стороне проспекта. Таких остановок получилось уже три. В первый раз он выпил две чашки неплохого кофе недалеко от Суворовского, помедлил, но водку брать не стал, затем все же попросил сто граммов в дорогой забегаловке, недалеко от Литейного, и неожиданно для себя сменил маршрут и свернул направо. Испытывая желание съесть тарелку супа, заглянул в грузинский подвальчик на Белинского и, недовольный собравшейся там публикой, вышел. Уже на самой Моховой, пропутешествовав по ней в обоих направлениях, нашел бар, где заказал пельмени, и, пока они то ли варились, то ли разогревались, выпил еще две стопки, глотнул томатного сока, затем долго ел. Пельмени, слепленные вручную были хороши, и он попросил еще порцию.

В баре, когда он вошел, не было никого. Четыре банкетки. Стойка, место, где можно просто постоять. Наконец вошли две девицы, раскрашенные и, судя по обрывкам разговора, студентки. Выпив по кофе и по сто граммов шампанского, ушли. Затем мрачный командированный высосал свой стакан и закусил сосиской. Потом приходили и выходили еще разнообразные люди. Зверев заказал кофе, вышел, как бы покурить, хотя в жизни сигареты во рту не держал, но ради такого дела купил пачку подешевле, прикурил и вышел. Родная контора присутствовала. Он даже номер автомашины знал, не то что тех, кто был внутри. Неприметная «четверочка», кофе с молоком, и Женя Карпов за рулем. Позади, наверное, новенький. Стажер. Зверев вернулся внутрь, сел на свою банкетку. Тот, кого он ждал, появился вскоре.

— Ну что, Юрий Иванович? Проблемы?

Очень сильный мужчина среднего возраста. Зверев знал цену этой худобе и чуть затуманенного, как бы нездешнего взгляда. Кисти рук лежат на стойке свободно, пальцы жесткие, бывшие в специальной работе. Эти пальцы свободно могли порвать одежду, распороть кожу и ткани, вырвать сердце…

— Какие проблемы? Все хорошо.

— Шутите.

— Какие шутки? Отдыхаю. Отгул взял. Можно сказать, отпуск. А мы где-то встречались?

— Никогда и нигде.

— А откуда же такая уверенность?

— Не лукавьте, Юрий Иванович. Я пришел по просьбе одного очень хорошего человека. Он хочет с вами встретиться.

— Да ну? И кто же это?

— Визитки у меня с собой нет. Но поверьте, очень интересный и влиятельный человек.

— И причина?

— У вас затруднения по службе.

— Вы хоть знаете, где я служу?

— Юрий Иванович, не лукавьте. Вы милиционер. И не из последних. Дело ведете интересное. От дела этого вас отстранили сегодня утром. А может, и нет. Ведь нет?

— Вы сами-то как думаете?

Трудно сказать. Я думаю, только вы сами себя отстранить можете. Но проблемы-то останутся. Из этого дела ведь так просто не выйти. Домой возврата нет.

— Вы производите впечатление культурного человека.

— А вы не очень вежливы.

— Да. Я временами груб. Водки хотите?

— Я бы, пожалуй, выпил, а вам, пожалуй, хватит.

— Как это хватит?

— А вот так.

— А я хочу.

— Хотеть не вредно.

— Вы мне помешать, может, собираетесь?

— Нет, зачем же. Позвольте я вам поставлю.

— Ну уж нет. С утра сухарики, вечером сударики.

— Кто, простите?

Зверев заказал еще двести граммов «Смирновской». Получил фужер, наполовину наполненный, собрался выпить, но чьи-то стальные пальцы сжали ему запястье. Интим разрушился. В баре они были уже не вдвоем с вежливым знатоком восточных единоборств. Уже некто небольшого роста, в пуховике и шапочке вязаной, почти такой же, как у Гражины, и такой же отчетливый и сильный стоял от него справа. Любитель культурного диалога аккуратно ударил Зверева в солнечное сплетение, и, пока возвращалось сознание, пока перестал качаться пол, он видел, как рванулся Женя Карпов из автомашины, как потянул ствол из-под пиджака, но остановился вдруг, споткнулся, стал валиться на бок, а в это время полетели стекла в «четверочке», что цвета кофе с молоком, в которую уложили целый рожок — и конец стажерству. А потом услышал, как расстреливают за спиной тетку за кофейным автоматом, проходят внутрь в подсобку. И там выстрелы. Оглушительные и точные…

А после — парение светил и звездное небо в размывах сна.

…Зверева вывезли куда-то в пригород. Когда он очнулся на заднем сиденье БМВ, стиснутый боевиками, и скосил глаза, за окном проносилась отличная лесная дорога. Попробовал оглянуться, но ему не позволили. Примерно минут через сорок остановились. Впереди решетка ворот, возле нее пост с неизбежным «телефонистом», далее просторный двор, обманчиво простецкий дом, двухэтажный, крепкий. Определили Зверева в комнату на втором этаже. В ней диван, стол, кресло, портрет Хемингуэя на стене.

Через полчаса отвели в подвал, в сауну. Одного не оставили, вместе с ним парились те же двое, что сидели в машине. Так что ничего страшного пока не происходило. После бани, попив кваса из трех литровой банки, не вступая ни в какие переговоры со своими товарищами по ритуалу, вернулся в комнату, причем его уже не провожали до дверей. Ближе к ночи принесли ужин — холодное мясо, хлеб, некрепкий чай. Стало быть, сегодня аудиенции не предполагалось.

На новом месте засыпать трудно.

Зверев заставил себя спать ровно шесть часов и без сновидений. Он просыпался каждый раз, когда в коридоре, за дверью, неслышно проходила охрана, но едва шаги затихали, снова погружался в чуткое, но спасительное состояние. В восемь утра ему принесли завтрак: два яйца всмятку, майонез, сосиски, горчицу, блинчики с джемом и кофе. Невидимый повар знал свое дело. Яйца сварены «в мешочек», крупные, не из магазина. Сосиски отличные, не разваренные, а только опущенные в крутой кипяток на полминуты, как и положено. Блинчики гречневые, тонкие. Мастерство проверяется на самых простых вещах. Здешний повар был совсем не простым. Зверев получил после сауны халат и чистое нижнее белье. Теперь его вещи, приведенные в полный порядок, висели на разных вешалках в шкафу. Обувь сияла первозданным блеском.

«Интересно, а пистолет они тоже вычистят?» — подумал он несвоевременно. Табельного оружия и удостоверения пока не наблюдалось.

Тот, ради кого и для кого находился здесь Зверев, появился около полудня. Обычная черная «Волга» с затемненными, наверняка пуленепробиваемыми стеклами, за ней «рафик» с охраной, еще «мерседес» голубой с тремя пассажирами. «Волга» въехала прямо во двор, в гараж. Там пассажир вышел. Во дворе не появился, а значит, прямо из гаража попал в дом.

«Хорошо они тут живут, основательно».

Внизу хлопотали, видимо встречали гостя. Судя по всему, он от бани отказался. Наконец приказано было явиться пред светлые очи.

За хорошо накрытым столом сидел тот, кого Зверев видел сотни раз по телевизору, кого временами ненавидел. Временами казалось ему, что он ошибается, и тогда Зверев с опаской и надеждой смотрел ка этого государственного деятеля. Сейчас он разглядывал его с недоумением и непостижимым воодушевлением идиота.

Хозяин и гость были в просторной комнате одни. Все, что было необходимо для беседы, стояло на столе.

— Прошу, — пригласил Юрия Ивановича хозяин застолья.

— Я вообще-то плотно позавтракал.

— В наши времена излишне плотных завтраков не бывает. Прежде чем мы поговорим о делах, предлагаю закусить. Что предпочитаете?

— Когда меня брали на Моховой, не дали допить водку. Двести грамм. А между тем было уплачено.

Хозяин откровенно и непосредственно рассмеялся тем самым знакомым смехом, который не раз раздавался с экрана телевизора. Чем хуже шли дела в стране, тем непосредственней и сокровенней был смех.

— Вот хорошая водка. Не паленая!

Здесь усмехнулся уже Зверев. Застолье началось.

Такой водки он не пил в жизни. Закусил рыбой, тонкой и золотистой, стал намазывать икру на горячий калач.

— Хорошая мысль, — отметил хозяин и последовал примеру Зверева…

— А не убивать милиционеров было нельзя? Они свое откушали.

— Юрий Иванович, постарайтесь меня понять правильно. То, что я уже здесь, — риск просто редчайший. То, что мы вот сидим с вами и закусываем, — событие экстраординарное. Вы-то сами как думаете?

— Я ничего не думаю. Я жду объяснений.

— Вот. Правильно. Логично. Вы, как мне докладывали, не курите. А я подымлю слегка. Приятственно после завтрака.

Хозяин закурил душистую и тонкую папироску. Потом встал, пригласил Зверева к креслам, что стояли у широкого окна. Зимний лес в покрывале первого снега открывался за этим окном. Подождав, пока за спиной служки приберут на столе и поставят кофейник на спиртовке, а потом покинут место уединенной беседы, продолжил:

— Вы, Юрий Иванович, естественно, понимаете, что столь неординарные события связаны с тем, что вы вели одно интересное дело, которое теперь разрослось и приняло масштабы общенациональной трагедии. Вы вели его как бы ненавязчиво, но вместе с тем, как и все дела ранее, талантливо. В результате ряды господ артистов поредели, министры сняты, прокурор расстанется с должностью вот-вот, а воз и ныне там. Вы следите за моей мыслью?

— Естественно. Слежу, и довольно пристально.

— Ни одна спецслужба, включая ГРУ, не может продвинуться в деле ни на шаг. Военная разведка ничего не может найти. Страшенные даже для меня деньги пошли в оборот. И ничего! Пустота! Тупик. А между тем вы-то что-то знаете. Метод ваш дедуктивный или интуитивный дал какой-то результат. Только вы молчите. Вас ведь должны были не сюда привезти, а в другое место. Деньги потеряны такие, какие и не снились господину министру финансов. Шоу-бизнес — это очень большие деньги. Ну вы же и сами все понимаете. Ведь понимаете? Вот и чудненько. Но дело-то не в деньгах. Хотя из-за них, родимых, из вас наделали бы ремней. Вы бы все рассказали. Ну нет сейчас никаких секретов. Все с подкорки снимается. Точнее — почти все. Если бы номера счетов из вас вытягивать в пикантных банках, или адреса какие, или даты… Нет проблем. Но речь-то идет о тонкой сфере, что-то на уровне интуиции, фантазии какие-то… Ведь так?

Хозяин смотрел на Зверева внимательно и нетерпеливо.

— Все так. Фантазии.

— Вот вы как-то про ход в «Праздничный» узнали, вы или друзья ваши, подруги, но не важно это сейчас. Дело-то не в деньгах. Вы все правильно сделали. Поймали бы Хохрякова этого, допросили, вывернули наизнанку и не узнали бы ничего. Ведь так? И то, что Иоаннову вы не сочувствуете и даже отчасти рады его такому вот концу, я понимаю… Но ведь дура эта Емельянова ляжками своими старыми будет трясти, семья ее бесталанная будет скакать и гадить от страха за кулисами, а потом их «определят»! Причем в этом уверены все. Вся страна. Весь мир. Значит, мы не сможем защитить каких-то паяцев. Мы бессильны. Не мы, а какое-то подполье и есть настоящее правительство. Ну не может быть так, чтобы все силовые министерства работали по одному делу — и ничего. Тут нечисто. Это или всеобщий заговор, или локальный апокалипсис. Мы это на коллегиях говорим каждый день. И не может быть, чтобы от одного какого-то милиционера зависели судьбы государства. Мы искать будем как прежде. Но вас, Юрий Иванович, в дело возвращаем. Я мог бы сам сюда не приезжать. Это чтобы вы прониклись ощущением момента, хотя вы и сами понимаете, что к чему. В случае успешного исхода дела, а оно может быть только таким, я уверен, вы получите все. Вы не знаете, чего просить. Но уверяю вас — все. В противном же случае я вас лично в соляной кислоте растворю. Поставлю аквариум в кабинете и растворю. А теперь желаю успеха. Сейчас с вами поговорят о мелочах.

Хозяин встал, не подавая руки вышел из комнаты, и через пару минут рванула из гаража «Волга», следом вся кавалькада, «рафик» повис сзади, и «мерседес» вышел вперед, проверяя путь.

* * *

— Мы повторили ваши следственные действия… Вы все делали правильно. Но к сожалению, кроме нас вашу схему разрабатывало еще одно ведомство. И не совсем удачно.

Зверев сидел в салоне той самой автомашины, на которой его привезли сюда. Он получил назад и удостоверение, и табельное оружие, и деньги на служебные расходы. Он не считал их. Точнее — не раскрывал изящного бумажника, который ему передал не оборачиваясь сидевший за рулем «инструктор».

— Наш человек в «Соломинке» почти дошел до сути.

— А мой человек?

— А ваш уже покинул ее. Надеюсь, он теперь чувствует себя хорошо. Впрочем, его не очень удачливые последователи наверняка чувствуют себя неплохо. Не знаю, есть ли там что-то на небесах, но там наверняка хоть чуть-чуть лучше, чем здесь. Вы-то верующий человек?

Зверев не ответил. Он пытался представить себе, что произошло за эти несколько суток его вынужденного отсутствия на поле боя.

— Никакой «Соломинки» больше нет. Оперативные работники, большие мастера перевоплощения, и мир повидавшие, и крови на себя взявшие немало, словом, специалисты, скажем так, хорошего класса, были устранены при попытке проникнуть в эти трущобные тайны. Не слабо, да?

На этот раз никого в машине, кроме Зверева и его наставника, не было. Они остановились километрах в пяти от дачи Хозяина, от его тайного странноприимного дома. Сам дом уже не был виден, он скрылся за поворотом. Только сосны, снег, мирная беседа о бренности.

— Их отравили. Мирное застолье, суп, водка.

— Что за яд?

— Это вот вы в самую точку. Яд интересный. Он не идентифицируется.

— А почему тогда яд?

— Внешние признаки цианида. Примерно как у Бабетты с Кроликом. Внутренние поражения от яда совершенно нетипичные. Аналог, конечно, нашли. Это боевой яд спецслужб, скажем так, чтобы не ошибиться, шестнадцатого примерно века. Мы подняли все архивы. Целый институт работал на нас в аварийном режиме. Яд очень сложен для приготовления, и получается его очень ограниченное количество. Так что все чисто. Смотрели фильмы про перстни с капельницами? Примерно тот случай. Страшного ничего бы не произошло. Наоборот. Раз убрали сотрудников, значит, у них была информация. Они на нее вышли. Но их ведомство рассвирепело и решило топнуть ножкой, пропустить через конвейер всю ночлежку. В результате силовой акции, попытки арестовать всех находившихся в помещениях, невесть откуда появилось оружие, администрация приняла бой.

— То есть какой еще бой?

— Обыкновенный. Перебиты почти все производившие арест. Погибли и многие из «Соломинки». Компьютеры с адресной базой взорваны. Винчестеры восстановить не удалось, даже фрагментарно. Дискеты пропали. Папки архивные сожжены.

— А гостиница?

— Резонный вопрос. Ваш человек в тот день отсутствовал. Куда-то выезжал на работу. Естественно, не вернулся. За ним пытались проследить. Группа из четырех человек села в кузов «ЗИЛа» на Выборгской. И все. Они ушли. Машину нашли. Угнанная. Красиво, да?

— Что же это одни проколы?

— А никто не ждал от потерянного поколения такой прыти. Кроме вас, Юрий Иванович.

— А из ночлежки что же, все ушли, прорвались с боем?

— Ну, как вы знаете, их там немного было. Это какой-то фильтрационный пункт был. Дверка в преисподнюю. Теперь она закрылась. В городе еще три таких конторы. Они ничего общего не имеют с тем, о чем мы с вами не договариваем.

— Кто ведет дело вместо меня?

— Естественно, Вакулин. При нем комиссары. Ждут, когда вы с ним выйдете на контакт.

Зверев попросил разрешения выйти по естественной надобности.

— Отчего же нет? Прогуляемся.

Они прошли метров сто по дороге, узкой, но хорошо вычищенной. Идти было легко. Легкий мороз. Приятное покалывание на щеках.

— Вам должно быть интересно, что произошло с другими действующими лицами. Корреспондентка ваша жива, не убита, не в бегах. Сидит дома. Окружающие ждут, когда она качнет совершать необдуманные легкомысленные поступки, проявлять женскую сущность. Не проявляет, никому не звонит, набрала консервов, хлеба. На улицу не высовывается.

— Что с моими квартирами, осведомителями?

— Выявлены не все. Но советую не рисковать.

— Что нашли на квартирах, кого?

— Никого не нашли. Ваше счастье. Вот вам список других квартир. Три адреса. Там будете чувствовать себя в безопасности. Вот вам оперативная связь. Одна волна. Устройство нужное. Это выход на меня. Красная кнопка — вызов. И все. Говорим в прямом эфире. Расшифровка кода исключена. Действует в радиусе пятнадцати километров. Разумеется, в черте города. Вот вам номера обычных телефонов. Их два. Работают круглосуточно. Надеюсь, париков и бород не требуется? Вы светиться в городе не очень будете? Как внешность менять резко, надеюсь, знаете. Ну что — вернемся в машину?

Через тридцать минут наставник предложил Звереву надеть на голову легкий черный колпак, причем завязки на шее пришлось затянуть и лечь на заднее сиденье. Значит, «правительственный» отрезок дороги закончился и появились дорожные знаки. Еще через час разрешено было вернуться к лицезрению родного города. Зверева привезли на площадь Восстания.

* * *

Зверев решил начать с того, от чего его оторвали в прошлый раз. Выпить. Путь на Моховую был заказан, да и из центра города нужно было исчезнуть по возможности мгновенно. Несмотря на то что на даче Хозяина принимали его на дипломатическом уровне, кусок в горле все же застрял, а иначе и быть не могло.

Зверев спустился в метро. Хочешь — езжай туда, хочешь — сюда. И, куда бы ты ни поехал, Хозяин будет знать, где ты. Видеть светящуюся точку на плане города. Несмотря на все научно-шпионские изыски, генератор сигнала, маячок, не мог быть величиной с булавочную иглу или маковое зернышко. Это могло быть пуговицей, пластинкой, зашитой в одежду или вставленной в каблук. Несомненно, дублер этот пуговичный находился в универсальном переговорном устройстве, с которым жаль было в принципе расставаться, да и не следовало. Хозяин еще понадобится ему. И потому следовало продемонстрировать лояльность и надежность. А что может быть надежней хорошего банка?

— Я хотел бы стать владельцем индивидуальной ячейки в вашем хранилище.

Девочка, само благодушие и миролюбие, ноги от ушей, головка умная, ушки на макушке, в сережках, где серебряные капельки, не фальшивые, ведь серебро по нашим временам — это недорого, зовет управляющего, и появляется молодой человек, совершенно идеальный, и вот уже коридор и подвал, сзади два мордоворота, но человекоподобные, в костюмах с иголочки, пистолеты под полами пиджаков, сзади, да и зачем они, когда глазки камер сопровождают всю компанию до той самой комнаты, где хранятся тайны.

Открывается тяжелая дверь, мягко плывет на грузных и массивных петлях. Первым приглашают войти Зверева. Затем входит управляющий.

— Загадаете число?

— Нет. Положусь на вас.

— Тогда вот эта. Девяносто семь.

— Что, столько желающих отдать вам свои маленькие тайны на сохранение?

— Что вы, гораздо больше. Просто эта ячейка свободна.

— Хорошо. Пусть девяносто восемь.

— Девяносто семь. Мы дадим вам нечто вроде бирки. Но без вас, естественно, никто не сможет ничего взять из вашего сейфа.

— А если я, скажем, украл бриллиантовое колье жены президента?

— Вы не похожи на грабителя. Поверьте, мы различаем людей с первого взгляда.

— Вы физиономист, психолог?

— Я банкир. А это слово заключает в себе все.

— Но ведь банки иногда…

— Но вы же выбрали именно наш банк. Стало быть, мы делим ответственность, не так ли?

— Вы совершенно правы.

По иронии судьбы денег у Зверева хватило на аренду ровно одной банковской ячейки.

Зверев остался с чревом ячейки один на один. Молодой повелитель судеб отвернулся, позвякивая ключиками, и Зверев положил то, что хотел, внутрь, набрал код, захлопнул дверцу, вставил элегантный ключик в скважину замка, повернул против часовой стрелки. Против…

Снег не думал пока таять, а может быть, это уже надолго, до весны.

* * *

Дома ему появляться было нельзя. Коллеги по борьбе с организованной преступностью тут же захотят если не поговорить, то просто пообщаться и обменяться знаками внимания. На выражение глаз поглядеть. Но вот в общественный туалет ему никто не мог запретить зайти. Не так давно это было одно из главных достижений демократии, сладкая сказка, поначалу так поражавшая обывателя, где цветы и едва ли не павлины в клетках, чистота и дезодоранты. Теперь это просто туалеты с рулончиком, кассой, за которой или женщина цветущего возраста, или мужик под два метра. А в остальном все как и прежде, во времена КПСС и «холодной войны». Иллюзион закончился.

Зверев заплатил тысячу рублей, измятых почти до непристойности, и получил доступ к индивидуальной кабинке.

Он снял куртку, сел на потешный трон и стал прощупывать швы и полости. Пуховик, надежный и пристойный на ощупь, не содержал никаких инородных тел. Зверев повесил его на обломанный крюк на двери, снял пиджак. То, что он принял за предмет своих поисков, оказалось старым, еще советским рублем, круглым и массивным, провалившимся под рваную подкладку и потом зашитым. Зверев сжал монетку так, что она врезалась в подушечки пальцев, проникла внутрь, растворилась, исчезла. Когда он разжал пальцы, красный, почти кровавый след долго не проходил. Он и обувь снял, просмотрел на предмет свежих швов и вторжений. Все как бы чисто. Рубашка и трусы проверялись легко. Оставались пистолет и служебное удостоверение.

С первым проблем не было никаких, но все же, действуя по принципу «дурака», он вынул обойму, отщелкал на ладонь патроны, вложил их назад, вернул обойму на положенное место, утопил, защелкнул.

Удостоверение в прозрачном пластике, недавно выписанное взамен старого, подержал на ладони, взвесил, положил снова в карман. Потом вынул вновь, осмотрел. На обороте, с тыльной стороны, должна была быть царапина, и сроку ей было девять месяцев. Именно тогда, думая обо всем понемногу, и в частности о том, не бросить ли эту дурную работу, которая забрала у него все и ничего не сулила теперь, кроме пули в обозримом будущем, он положил на «корочки» картечину, вещдок, подарок доброжелателей, подушечкой большого пальца вдавил ее, перекатил сантиметра на полтора. При определенном стечении обстоятельств она прошила бы и пластик, и картон, и бумагу, и одежду, и то, что под ней. На этот раз не получилось.

Зверев не продавался. Таких, как он, было много. Но не у всех была такая голова. И не у всех имелось шестое чувство. Чувство это из простой интуиции, из зачатка, из чревовещательной железы для баловства и трактовки сновидений развилось до нового органа, который совсем не у многих имеет место быть. Про это знали друзья, знали враги и начальники. И потому Зверева до последнего мига не снимали с безнадежно-безумного дела, и потому Хозяин вывозил его в логово. И потому он сидел сейчас в сортире и мял свою одежду.

Он надорвал прозрачную облатку. Удостоверение было как бы тем же самым. За исключением одной мелочи. Конфигурация царапины на пластике была такой же. Но все же они ошиблись. Он вдавливал картечину всерьез, в сердцах. А здесь просто повторена конфигурация царапины. Где же им было взять точно такую же картечину? Только в сейфе его, Юрия Ивановича Зверева. Но это уже совершенно невозможно. Делали на совесть. Не учли только того, что он тогда долго рассматривал вмятину, представлял, как будет входить в его сердце точно такой же кусочек стали. Он запомнил его предметно, объемно и надолго. А значит, ничего не делается в этом мире напрасно.

Ручку двери дергали уже два раза. Возможно, просто страждущие, возможно, те, кто отвечал перед Хозяином за него. Подождут.

Толстая корочка удостоверения разошлась по торцу надвое, раскрылась. Вот она, платка, батарейка аккумуляторная, мощная и тяжелая, почти такая же, как в наручных часах, только потоньше, таблетка генератора сигналов. Он подержал на ладони устройство, покачал головой, порадовался за мудрецов от спецтехники. Хотел выбросить в унитаз, но передумал, так как ощутил кураж и озорство.

Катушечку скотча он купил после двадцати минут поиска. Забегаловку ближайшую нашел вскоре.

— Мне водки. Самый большой фужер.

— Вот только такие. Триста пятьдесят грамм. Если осилите, дадим еще. Кушать что?

— Сосиски есть?

— Сколько?

— Шесть штук. И горчицы.

— Горчицы нет. Кетчуп хотите?

— Хотим. И хлеба побольше. Хлеб подогрейте.

Топтун с ним работал высокого класса. Он в помещение не вошел. Зверев ждал его долго, почти час. Снаружи не было видно, что происходит внутри, и, естественно, на улице уже давно нарастало беспокойство и даже некоторая истерия. Наконец он вошел, замерзший и озабоченный. Не такой, как все остальные «ходоки». Зашел, выпил, закусил. Свобода выбора и передвижения. Тот, кого ждал Зверев, с завистью посмотрел на его трапезу, заказал кофе и пирожок с капустой.

— Послушай, друг!

— Что, простите?

— Не выпьешь со мной?

— Извините, не могу. Много работы.

— Друг. Я лишнего взял. Мне не осилить. Выпей, согрейся.

Тоскливо-озабоченный взгляд, часы, потолок, опять часы.

— Нет, не могу, а впрочем…

Водку Зверева он пить не решился. Взял пятьдесят граммов, встал рядом.

— Друг. Сосиску. Я вижу, у тебя с финансами не все в порядке.

— Нет. Все в порядке. Давно сидите?

— А вот недавно. Еще фужера три махану и пойду.

— Куда, если не секрет?

Зверев наклонился к собеседнику:

— Хозяину позвонить…

— Ваше дело. Хотите — хозяину, хотите — хозяйке.

Пастух и охотник чувствовал себя неуютно. Зверев явно не вписывался в общепринятые рамки поведения.

— Вы не брезгуйте. Выпейте из моего бокала.

— Да мне нельзя больше. Мне дело делать.

— В офисе или на свежем воздухе, по зову сердца или по потребности?

— Всяко. Смотря с какой стороны. Возьму, пожалуй, еще полтинничек.

— И то дело.

Они стояли рядом у стойки, плечом к плечу. Он прилепил платку скотчем под мышку пальто своего озабоченного доброжелателя, так что и снаружи не сразу увидишь и сам не заметишь.

Пришлось вернуться все же в центр города, почти на Невский. Проходные дворы одного из домов он знал по недавней операции. Брали бригаду братков, готовились педантично, и Зверев сам выезжал. А уж синька с планом квартала сидела у него в голове мертво. Там он и оставил своего «нового товарища» и его друга. В скверике у ЖЭКа, через который проскочил на Лиговку и тут же удачно поймал частника. После долго петлял по городу, садился в метро и выходил. Проверялся в других дворах. Чисто. Теперь можно было подумать, как жить дальше.

Человек-невидимка 

Зверев поднял доску, под которой Гражина прятала ключи. Ключей там больше не было. Другие доски сидели крепко, не отрывались. Поискав в традиционных местах, употребляемых обычно для этих целей, не обнаружил ключей и там. Можно было, конечно, просто сорвать несерьезный замок, но, поразмыслив немного, Зверев решил этого не делать, тем более что, как он помнил, далее была дверь с врезным замком. Обойдя вокруг дома, попробовал на прочность окна, но не нашел лазейки и там. Плотно пригнано, крепко сделано. Стоило попытаться проникнуть в дом через чердак… Наверняка соседи Гражины уже положили на него глаз и сейчас осторожно прикидывали, что он намерен предпринять. И тогда он спокойно и уверенно прошел к ближайшему дому, постучал. Послышались шаги за дверью, она осторожно приоткрылась. Женщина лет шестидесяти, опрятно одетая, различалась за дверью, завозился у нее в ногах, заворчал толстый незлобный пес.

— Я знакомый Гражины Никодимовны…

— Была недавно. Посидела часа два, упорхнула.

— Ключ она мне должна была передать.

— Ключ… Не говорила ничего. Ключи у меня есть. Но не говорила.

— Я ее хороший знакомый. Вы не сомневайтесь. — Он достал свое милицейское удостоверение. Женщина протянула руку. — Вообще-то в чужие руки не положено. Но случай такой.

Через минуту дверь открылась совсем, женщина накинула пальто, вышла.

— Все одно у нее там нет ничего. Потолок да стены. Пойдемте.

Она отперла дом, прошла внутрь вместе со Зверевым. Действительно, с прошлого раза ничего не прибавилось. Только кусок поролона на полу.

— Вы мне чайник не дадите? Я тут подожду ее немного.

— Чайник дам. И заварки, что ли?

— Да уж выручите.

— Выручу.

Она ушла и вернулась с чайником, четвертушкой пачки индийского чая, растопкой, спичками, кружкой, жестяной, эмалированной.

— Да вы меня прямо спасли.

— Мало ли что. Будет знакомый милиционер. Звание-то солидное. Так уж не забудьте при случае. А Гражина девка путаная, без царя в голове. Или вы действительно по делу?

— Засаду тут устраиваю. Секретное мероприятие.

— Ну-ну.

Зверев растопил печь, принес щепок со двора, даже пару полешек отыскал, пропутешествовал с чайником к колонке.

Он растянулся на поролоне, положил руки под голову, даже задремал. Когда закипела вода, высыпал в чайник все, что оставалось в пачке, снял с плиты. Долго смотрел на огонь, сидя на корточках.

Подняв крышку подвального лаза, поглядел вниз. В доме он не нашел ничего. Ни клочка бумаги, ни пачки из-под сигарет, ни корочки сухой. Стерильно и чисто. Полы вымыты, будто бы даже выскоблены.

Осторожно опускаясь в погреб, освещал себе путь спичками. Крепкие пустые полки, гладкий бетонированный пол, стены из силикатного кирпича. И ни банки варенья или огурцов, ни полумешка картошки, ничего. Идеальная чистота и порядок пустоты. Он поднялся наверх, налил кружку коричневого чая, отхлебнул. В доме, мертвом и нежилом, все же что-то должно было быть, какая-то вещь, дающая хотя бы отдаленное представление о хозяине. Здесь же не находилось ровным счетом ничего.

Зверев опять лег на поролон. Гражина во всей этой истории была человеком не последним, и о доме этом должны были знать все заинтересованные стороны, должны были, учитывая совсем не смешную ситуацию, взять его на наружку, отследить, ждать, кто придет к нему или куда он отсюда отправится. Он подставлялся, вызывал на себя огонь, как бы глумился этой выходкой над Хозяином, заставлял своих пастухов и поводырей лихорадочно перебирать варианты и мотивации, недоумевать и торопиться.

…Гражина появилась в двадцать часов сорок минут, когда уже давно сгорело в печи все, что отыскал в зоне прямой видимости Зверев. Он сидел на своем коврике, опершись затылком в стену, пистолет справа, предохранитель снят. Шаги во дворе, потом на крыльце, потом поплыла первая дверь, вторая.

Она вошла и, как показалось Звереву, укоризненно оглядела его лежбище, сняла с плеча большую сумку, стала вынимать полезные и неожиданные вещи: например, портативный телевизор, который сейчас же включила в сеть. Зверев света не зажигал, радуясь живому огню, дверке, колоснику, вытяжке. Печь прекрасно проглатывала щепки и дощечки. Да и дом-то был уже как бы протоплен, обжит.

Потом появился сверток с едой, банка кофе, бутылка армянского коньяка.

— Паленый, но качественный, — сообщила она.

Зверев знал этот коньяк. Пить его можно было безбоязненно, но вот было ли нужно? Он же не на пикник сюда явился, да и голова требовалась светлая на неопределенно продолжительное время.

— У нас чуть больше двух часов. За это время никто нас не потревожит. Не сомневайся.

— Откуда такая уверенность?

— Скоро узнаешь.

Далее она достала из сумки десяток торфобрикетов.

— Откуда ты узнала, что я здесь? Я не рассчитывал на встречу. Вернее, предполагал встретиться с другим человеком.

— Тебе предстоит еще немало удивительных встреч и событий. Если не передумаешь.

— А что я должен передумать или о чем?

— Ты же ищешь ход на Дно?

— Ты уже однажды обещала мне эту дверку. Я вывел для вас Хохрякова. Потом вы бросили меня. Теперь я между небом и землей. Без вести пропавший, уклонившийся и исчезнувший. Конечно, если однажды стать предателем, ничего не остается другого, как плыть в этом направлении. Я знал много предателей за свою службу. Некоторым помогал ими стать.

— Не переживай. Ты не предатель, Зверев. Ты скорей победитель.

— Что нужно сделать теперь? Кого сдать? А может, устранить?

— Что тебе сказал Хозяин?

— Откуда ты знаешь про Хозяина?

— Ты нас за дураков держишь? Тогда тебе лучше на Дно не ходить. Оно тебя не примет.

— Емельянову будут убивать?

— А ты бы не хотел?

— Я хочу дело свое сделать. Найти убийц, вернуться. Получить почетную грамоту и оклад.

— Хотеть не вредно…

Зверев грустно подумал, что, наверное, они больше не увидятся никогда.

— Поскольку мы с тобой сегодня видимся в последний раз, давай выпьем, — колдовски подтвердила Гражина его мысли.

Он сорвал крышечку с бутылки, вынул пробку, налил себе с полстакана, граммов пятьдесят Гражине. Она взяла бутылку и долила стаканы до краев. Старые добрые граненые стаканы.

— Все нужно делать по-настоящему, Зверев. Ты пойдешь туда, куда хочешь, сделаешь свое дело, никого при этом не предашь и после окажешься на лугах счастливейшей охоты.

— Ты можешь говорить нормально и конкретно?

— Нормально и конкретно у вас в отделе. Или в управлении. Нормально и конкретно ты можешь только перейти в состояние трупа. А здесь, мой ласковый, только безумные и нелогичные поступки. В них высшая логика.

Зверев выпил свой стакан в четыре глотка. Гражине потребовалось на один меньше.

— Поешь, Юра, — предложила она ему, а сама продолжила хлопоты и приготовления к проводам друга сердца в путь.

Пришли в рабочее состояние запоры на дверях, появилась из неисчерпаемой сумки простыня, загорелась свеча в баночке из-под майонеза.

Гражина сняла с себя все и, обхватив лодыжки руками, уткнув лицо в колени, села рядом. И тогда Зверев сдался…

По каналу ОРТ шел фильм о ветеранах вьетнамской войны, от слабого тока воздуха плавало пламя наполовину сожранной временем свечи. Он постигал вновь то вечное и могущее быть прекрасным, то, что держит мир в равновесии и противостоянии, — зло.

Ровно в двадцать три часа заиграла шарманка жестокой музыки, музыки власти над душами тех, кто ежевечерне утапливает бугорок кнопки на пульте дистанционного управления, или красную пуговку на панели телевизора, или просто щелкает переключателем каналов, — и скачут кони, и мерцает некто неуловимо знакомый на втором плане, тот, кто держит вожжи и знает, куда летит эта тройка. И как бы не тройка уже, а вольные животные, то ли орловские рысаки, то ли мустанги.

Третьей информацией было сообщение о Звереве.

Озорная дикторша с пафосом патологоанатома объявила: «Сегодня в одной из квартир Гатчины был убит следователь по особо важным делам Петербургского РУОПа Юрий Зверев. Он вел самое громкое дело последнего времени. Вы, конечно, догадались, что речь идет о массовом „отстреле“ звезд российской эстрады. Последней жертвой неизвестных и очень изобретательных убийц стал Глеб Иоаннов, которого взорвали на сцене петербургского дворца „Праздничный“. Зверев был найден висящим в петле на кухне квартиры его знакомых. Следствие взяла на себя прокуратура. Генеральный прокурор России от встречи с нашими корреспондентами отказался. По мнению компетентного источника в Петербургском РУОПе, пожелавшего остаться неизвестным, Зверев вышел на след убийц и был устранен… „Партия войны“, поднявшая свои головы, сравнимые с головами былинного чудовища, „заказала“ Зверева. Дестабилизация политической ситуации в стране, раскачивание лодки, подготовка нового государственного переворота — вот цель этого убийства. Кто станет новой жертвой таинственных киллеров? Анна Емельянова готовится к выступлению в „Праздничном“.»

— Лихо! — только и мог сказать Зверев.

— А ты думал.

— И кого же там вынули из петли?

— Тебя, Юра.

— А кто здесь сидит?

— Ты.

— Вариант исчезающих из морга трупов? Как это делается?

— Скоро узнаешь.

Гражина тем временем оделась, уложила в сумку телевизор, посуду, пакет с остатками трапезы и подмела пол.

— Нам пора?

— Сейчас придут гости. Нужно навести порядок.

Зверев подошел к окну.

— Не надо. Не вводи в соблазн выстрелить по силуэту.

— Насколько я понимаю, скоро возникнет соблазн выстрелить в упор. И наверное, в затылок.

— Не нужно много думать об этом. Ну вот и все. Я ухожу.

— А я?

— А ты сиди на коврике и жди. Больше мы не увидимся, Юрий Иванович. Обними меня крепче. И ничего не бойся. Сейчас тебе будет страшно. А я пошла.

— Когда мы встретимся?

— Если повезет, то на Млечном Пути. Мы будем идти по нему, по щиколотку утопая в звездах. Мы будем идти, держась за руки, и я буду просить тебя молчать. Но ты не послушаешься. Ты закричишь. Мы расплетем руки и расстанемся уже навечно. И только яблоко, брошенное мной, зависнет над бездной.

Зверев лежал на своем коврике и глядел в потолок, на котором покачивались тени от пламени, засыпающего за печной заслонкой, дышащего в щели, от расплывшейся совершенно свечи, и ждал. Вечер любви, сопровождавшейся мелодекламацией, подходил к концу. Медленно растекалась осенняя ночь в чужом пустом доме.

Немного погодя раздались шаги. Мягкие шаги во дворе, на крыльце, за первой дверью. Он поднял оружие двумя руками, прикинув уровень сердца входившего. Он должен быть высокого роста, широкий в плечах, в бронежилете. Выстрел должен остановить его, слегка отбросить, и потом уже нужно стрелять в лицо.

— Не стреляй, Зверев, — попросил Телепин. Мужичок роста небольшого, в легкомысленной курточке, под которой никакого бронежилета не было и в помине.

Были флаконы, которые он достал из сундучка-баула.

— Ты искал меня, Зверев?

— Однажды я нашел тебя, скверный ты человечек.

— А я и не отказываюсь. Скверен.

— Была толстая неопрятная птица, был висельник.

— Ты же не сразу узнал его?

— Я разложил его по категориям и характеристикам. Я пытался его идентифицировать. Я долго вспоминал, кто это, потому что видел его где-то.

— Висельники быстро меняются в лице. Оно распухает и деформируется. Вываливается отвратительный синий язык. Щеки отвисают, и глаза становятся…

— Хватит.

— Кого ты узнал в том трупе за окном? В трупе, который вращался на незримом, но абсолютно крепком тросе?

— Себя…

— И что же ты решил после?

— Что это судьба.

— То есть что тебе суждено быть повешенным?

— Да.

— И множество людей увидят твой отвратительный и застывший труп.

— Именно застывший. Заиндевелый. Это будет сейчас?

— Это уже произошло. Разве ты не смотрел «Вести» в одиннадцать?

— В одиннадцать не смотрел. Смотрел в двадцать три. Я люблю точность.

— Тебя больше нет. Поэтому ты больше не должен бояться.

— Я уже слышал это сегодня. Скажите, господин колдун, а старик Хоттабыч — это тоже ваша номенклатура?

— Хоттабыч — это знак. Конец нити в лабиринте. Сам по себе он ценности не представляет. Ты помнишь, что было в Литве, помнишь лабиринт?

— Это твоя работа?

— Без ответа.

— Кто за тобой? Колдовская кодла? Народные мстители?

— Без ответа.

— Что будет сегодня?

— Это зависит от тебя.

— Я, между прочим, сотрудник правоохранительных органов. Вы обязаны отвечать на мои вопросы. Куда делся труп вашего двойника из морга? Где вы храните взрывчатку? Фамилия вашего начальника? Пароли, явки, адреса?

— Ты, Зверев, перегрелся. Отдохни. Тебе предстоит работа.

— Сейчас сюда войдут люди Хозяина и кончат нас обоих. Что во флаконах? Водка? Спирт? Куда ушла Гражина? Отвечать, сволочь!

— Юрий Иванович, хотите, я превращу вас в пса позорного? В жабу или в того самого голубя?

— Телепин, ты мракобес. Нет никакого колдовства. Порча есть. Бородавки. А больше ничего. Ни гороскопов, ни книги судеб, ни колеса времени. Есть закон, и я на страже его.

— Раздевайся, стражник.

— Еще чего?

— Раздевайся. Сейчас я натру тебя эликсиром, и ты станешь невидимым. Потом выйдешь отсюда, пройдешь сквозь все засады и посты. Тут же все окружено смертоподобно. Ровно в полночь тебя пойдут убивать. Потом труп твой с биркой на ноге окажется в морге. Потом тебя кремируют. И все. Раздевайся.

— А чем докажешь, что колдун?

— Следственного эксперимента хочешь?

— Давай. Наяривай. Покажи класс.

— Коньяк, который ты пил с Гражиной, не коньяк вовсе. Это эликсир. Компонент для того, чтобы получить нужную эфемерность. Теперь вот возьми флакон и разотри между ладонями.

Зверев вынул пробку из флакона, и на него пахнуло гнилью и смрадом болотным.

— Только немного, должно хватить на все тело. Я работал над этим эликсиром восемь лет. И ничего не получалось. Пришлось ехать на поклон к одному деду. В Рубцовск.

— И много вас таких?

— Таких, как мы, — нет. Других навалом.

Жидкость, жгучая и освежающая, несмотря на смрадный запах, потекла на ладони Зверева.

— Сразу втирай. Сразу!

…Кожа на руках его утончилась, стала прозрачной, и капилляры, красные и живые, явили свое тайное местонахождение, потом расступились, и кость, почему-то зеленая, показалась и стала таять. Только ногти на пальцах еще несколько мгновений висели в воздухе. Погасла свеча. Она просто догорела, и лишь теплые угли за печной заслонкой предлагали горсть света. Горсть праха.

— Скоро штурм. Раздевайся. Втирай. У тебя шесть минут.

Зверев сбрасывал с себя все, как личинка, освобождался от лишнего, чтобы стать прекрасным, крылатым и недоступным.

Он исчезал по частям, успевая увидеть свои внутренности и ужасаться.

— Второй флакон нужен мне. Все. Иди. Ты выдержал второй экзамен. Иди и снова найди мальчика. Иди. Они сдуру будут стрелять по стенам. Выходи же… Ты будешь невидимым один час. Запомни…

На этот раз никаких шагов расслышать не удалось. Просто посыпались оконные стекла, распахнулась дверь, кувыркаясь и перекатываясь по полу, в дом ворвались люди в черных чулках на харях. Едва не столкнувшись на крыльце со вторым эшелоном наступавших, он ступил на холодную землю…

Зверев отошел уже метров на пятьдесят, осознавая свое новое состояние и предназначение, когда услышал беспорядочные и многочисленные выстрелы. Он обернулся и увидел огромную птицу, вылетевшую из разбитого окна дома. По всей вероятности, это был Телепин. От мысли, что и он сейчас мог быть рукокрылой мохнатой тварью, пришло изумление.

Через сорок минут он добрался до универмага, прошел в какую-то подсобку, затаился. Подумав, перебрался туда, где выключали уже свет, запирали дверь.

Ощущение плоти возвращалось вместе с кошмаром сосудов и вен. Наклонив голову, он видел свое сердце, обраставшее постепенно кожей и мышцами.

Ночью он нашел и открыл изнутри дверь, осторожно вышел в торговый зал, взял себе только самое необходимое — одежду, обувь, немного мелких денег, оставленных в ящиках столов. Утром, спрятавшись за прилавком, недалеко от входных дверей, улучил мгновение и вышел наружу.

Прежняя одежда, табельное оружие, документы и ключи от квартиры остались там, в колдовском доме.

Теперь нужно было подумать о том, где переждать хотя бы один день. Он ощущал состояние сильного похмелья и холод иных глубин. Хотелось горячего супа и ледяного пива. И как бы по волшебству отыскалась грузинская харчевня.

— Суп-харчо, бутылку цинандали и хлеб.

Когда вернулось тепло и ощущение себя, забрел в церковку, поставил свечи за здравие, за упокой, во благо и просто так, не понимая, зачем и кого он просит. Он то ли плакал, то ли каялся, то ли просил прощения.

* * *

Внезапно Зверев обнаружил, что идет снова по Моховой, мимо того самого кафе, где недавно его брали люди Хозяина. Он оглянулся: следом никто не шел, не тормозили машины, не бежали к нему скотоподобные мужики с чулками на головах.

Его больше не было. Горсть праха. Табельное оружие и корочки на столе у генерала. Страх и ужас. Оборотень Телепин. Крот Зверев. «Как же он покинул дом? — Наверное, по подземному ходу. — Вы спускались в погреб, в подвал или что там у него? — Конечно. Тишь да гладь да божья благодать. — А может, он превратился в божью коровку и взлетел на небо? — А может, и так. — Вы вообще-то в своем уме? — А вы?»

Теперь, пожалуй, можно спокойно и не таясь посетить мальчика. «Ничего страшного, вы не пугайтесь. Это оперативный ход. Дезинформация. А я вот он, живой и здоровый. Давай еще поговорим о той желтой дороге, о туннеле, о птицах и автобусе на конечной остановке. Вы не разрешите поговорить мне с мальчиком? — А почему бы и нет. Мы так вам благодарны за все. Пойди поговори с дядей Юрой».

Он позвонил по телефону связи с Вакулиным. Сказал условленную фразу. Она означала, что он просит связи завтра, в девятнадцать часов вечера, на «Горьковской». От добра добра не ищут. Затем отправился на Черную речку и сел в кронштадтский автобус.

В этом баре все было по-прежнему, только радость посещения Юрием Ивановичем заведения не была столь непосредственной, как в прошлый раз.

— Юрий Иванович? Снова к нам? Есть котлетка по-киевски. А я как услышал, что тебе карачун, так не поверил. Не может того быть!

— Конечно, не может. Для хороших друзей я вернусь даже в виде зомби.

Зверев оскалил зубы.

— Ты мне ключи дай от твоей хаты. Мне отдохнуть нужно до завтра.

— Нет проблем. Ключи и только?

— И полное молчание. Я выполняю важное правительственное задание.

В квартире бармена он принял ванну, протопал к холодильнику, заглянул в бар и уснул прямо в кресле, при включенном телевизоре.

Проснулся рефлекторно, когда бармен только вкладывал ключ в скважину.

Зверев перешел на диван, уснул и не просыпался более до утра. Весь день он провел у телевизора, просмотрел все информационные передачи, раз двадцать услышал свою фамилию. Поиск злоумышленников шел полным ходом, его старая знакомая давала путаные показания, ее муж хлопал глазами, а труп Юрия Ивановича должен был сейчас находиться в морге. Он провел длительную беседу с барменом и втолковал ему, что если тот хоть кому-то попытается объяснить, что Зверев, живой и бодрый, сидит у него в квартире, то время пребывания на этом свете смело может отсчитывать в часах. Если же кто-то объявит, что видел все же Зверева в Кронштадте не далее как вчера, то следует его мягко в этом разуверить.

В шестнадцать часов он выехал из Кронштадта. Ровно в восемнадцать был на «Горьковской», автоматически дважды проверился и в девятнадцать ноль-ноль стоял рядом с Вакулиным на втором этаже в подъезде одного из домов.

— Что говорят в родном департаменте?

— Нечто несуразное.

— Что случилось на Моховой? — спросил Вакулин.

— Меня взяли. Наших перестреляли, когда они бежали ко мне из машины. Потом я был на аудиенции у очень большого человека. Ты даже не догадываешься, насколько большого. Потом я ушел от них. Они хотят, чтобы я вывел их на знатоков человеческих душ, которые готовят сейчас расправу над семьей Емельяновой.

— Думаешь, расправятся?

— Понимаешь, я знаю, что это невозможно. Это все равно что подготовить акцию по ликвидации президента.

— А ты думаешь, они не могут приготовить?

— Вот тут-то собака и зарыта. Они не понимают, с чем столкнулись, но понимают, что это угрожает им всем. Ведь петь и кривляться-то перестали. Гонят еще кое-какие клипы. Они думают, что это идет сверху. То есть кто-то валит столпы режима.

— А ты думаешь — откуда идет?

— Да черт его знает, Вакулин. Я внедрил человека в ночлежку. Где он теперь, я не знаю. Как его найти? «Соломинка» разгромлена.

— Этот человек — Пуляев. Есть еще Ефимов.

— Вот, в точку. Что с ним?

— Пора выпускать. Все сроки вышли.

— Он пойдет вслед за Пуляевым.

— Он не захочет.

— Говори ему все что хочешь, объясняй, укоряй, взывай к патриотизму или чему хочешь. Бомжи не могут ничего не знать. Люди из «Соломинки» уходили куда-то — и не сами по себе, а организованно. Их выводили оттуда. И не всех подряд, а не совсем конченых. У кого еще оставался царь в голове и здоровье. У них там внутренний распорядок строже, чем на отсидке. Ни тебе выпить, ни тебе «косяк» забить. Пусть повертится. Есть еще три таких же фонда в городе. Земля слухами полнится. Что-то там есть. На Дне. И еще нужно проработать Канонерский остров. Мальчика снова достать. Отвезти туда. Пусть вспоминает номер дома. Пусть психолог этот хренов рядом будет. Хотя нет… Какие теперь психологи. Он со мной должен туда поехать.

— Ты думаешь, это Канонерка?

— А что же еще?

— А что?

— Кто-то глумится над нами. Трупы исчезающие, бомбы. В голову ребенка вложили информацию не просто так. Это нам послание. Точнее — мне. Меня зовут туда. Путь показывают. А я понять не могу.

— Дом мальчика могут тоже взять под колпак?

— Чего ради? Он у нас по делу не показан. Меня еще начальники укорили: зачем, мол, это? К делу не относится, а время трачу. Я ведь не сразу понял, что он из Пулкова. Что стоял там. А искать начал. Людей посылал.

— А Гражина?

— Вот Гражина-то действительно под колпаком. Но колпаков бояться — на кухню не ходить. Где в чудесном горшке варится нечто. Волшебный суп. Мне ведь тогда у Телепина видение было. Огромный жирный голубь. И труп за окном.

— Чего ты мне в своих галлюцинациях исповедуешься? Найдем мы их. Возьмем и обезвредим.

— Короче, ты разрабатываешь Ефимова. Где-нибудь в сквере ему все объясняешь. Там ведь и ГРУ, и родное ЧК, и вся остальная рать. За что же наказание такое?

— Видно, грешил…

— Ну и как мы с тобой теперь встречаться будем?

— Есть блестящий вариант. У меня есть контрольный телефон. Последнее прибежище негодяя. Звони смело. Естественно, работаем только с чистых аппаратов. Звонить будешь в основном ты. Я буду слушать и выполнять. Давай, метафизик. Отрабатывай репутацию.

Они разработали наскоро систему паролей и таблицу соответствий времени звонка и сообщения. Потом вышли по одному. Вначале Зверев, после он еще дважды проверялся на Петроградской, затем Вакулин. Он просто отправился в метро и уехал. Их действительно никто не отслеживал.

Зверев поехал теперь в Гатчину. Там жила женщина, про которую никакое ГРУ знать не могло ничего, так давно они встретились и расстались. Там на раскладушке, поставленной для него на кухне, под хмурыми взглядами нового хозяина территории, которому он был представлен как школьный товарищ, Зверев скоротал остаток дня и ночь без сновидений и полетов в виртуальной реальности.

* * *

Некоторое время спустя Зверев встретился с мальчиком на привокзальной площади.

— Бывал когда здесь, Николай Дмитриевич?

— Кто ж не бывал на Балтийском вокзале?

— А ты вроде бы в другом углу проживаешь?

— Так что мне теперь, на вокзалах не бывать?

— Ты просто тут бывал или бизнес свой двигал?

— Всяко было.

— А дальше куда-то пробовал продвигаться?

— Нет. По Лермонтовскому только. Там нет ничего.

— Как это нет? Там дома, люди. Вон гостиница какая красивая.

— Там торговать нечем. Мое дело торговое.

— А сейчас ты тоже торгуешь?

— Сейчас я на всем готовом. Дядья понаехали из Сибири. Навели порядок. Папаше харьку подначистили.

— А еще что они сделали?

— Иное нам неведомо.

Иное было ведомо Звереву. Дядья нашли обидчиков юного племянника и расстреляли их из охотничьих ружей. Потом эвакуировали семью Безуховых в один из областных городков. До поры до времени. Их знали в милиции поименно, но никто пальцем о палец не ударил, чтобы искать исполнителей семейного приговора. Списали на корпоративную разборку и дело закрыли.

— Садись, Коля, поехали. Мотор подан.

— Шестьдесят седьмой экспресс. А что, на простом нельзя? Денег бы пожалели.

— Деньги — не твоя забота. Ты о чем-нибудь другом можешь?

— Могу, конечно. Только вон муниципальная колбаса подъехала.

Зверев рассмеялся:

— Ты сам это придумал или слышал где?

— А что, я на дурака похож?

— Зачем же. Ты вот внимательно на дорогу смотри. Видел что-нибудь похожее в своих видениях?

— А нужно это?

— Ты вспомни. Желтая дорога, туннель…

— Птицы там еще были.

— Рад за тебя.

Они подъехали к трамвайному кольцу и подобрали еще одного пассажира.

— Смотри. За три минуты дороги три штуки. Мне бы их заботы, — пробурчал Коля.

— А почем ты знаешь, что три?

— А слушать надо лучше. Сзади сказали. Через три минуты будем у кольца. А еще милиционер.

— Ты смотри внимательно. Сейчас будем въезжать. Тот это туннель или нет?

По тому, как вжался юный Безухов в кресло, по тому, как впились его пальцы в подлокотники, он понял: туннель тот самый.

Им обоим было сейчас одинаково стыдно. Мальчику, окунувшемуся в начале своего долгого путешествия в подсобку на проспекте Большевиков, Звереву, побывавшему на другой стороне добра и зла. Два флакона, холод в паху, бутылочное стекло в пятке. Как будто совершенно голым вышел на сцену «Праздничного». Это естественно было для покойного Иоаннова. Это было бесчестием для Зверева.

Они вынырнули на белый свет, автобус остановился на своей площадке, возле трубы теплотрассы и спуска к заливу по лесенке из арматуры. Зверев шел чуть позади мальчика и наблюдал за ним. Тот как бы растерялся вначале, поозирался и, наконец, уверенно пошел вперед, мимо бассейна и гастронома.

— Вот этот дом. Номер сорок четыре.

— А ты раньше здесь бывал когда?

— Откуда? Только во сне.

— Поклянись.

— А чего мне клясться? Вам в дом зачем? Шпионить? Наркотики? Контрабанда?

— Я тебе не могу сказать. Дело секретное.

— А меня в шпионы возьмете? Я по телевизору видел. Одни из любви к искусству, другие за бабки.

— Бабки, детки. Пойдем-ка лучше к каналу.

— К какому каналу?

— К Канонерскому. А на что бы ты деньги потратил?

— У меня мечта есть.

— Ну, изрекай.

— Я «Смирновскую» хочу попробовать.

— Чего?

— Ничего. Я «Ливиз» не могу больше пить. Он у меня в горле стоит.

— Ты что? Пить продолжаешь?

— Да ну. Изредка. Грамм по сто.

— Коля, дружок! Ты что, хочешь «Смирновской» водки? Ни жвачки, ни мороженого?

— Жвачку оставьте для телков.

Они спустились к воде по надкушенному временем бетону. И чугунное литье ограды. Тополя сверху. Набережная. Когда-то остров знавал лучшие времена, а теперь — видал виды. Паромчик, пограничники. Моряки без тоски в глазах и девки…

Безухов Коля, жертва колдовства и черного нала, лени и тупости, вдруг схватился за голову, присел, завыл.

— Паром. Паром…

— Какой еще паром, Коля? Что за паром?

— Видел тогда. Когда до сорок четвертого дома дошел, был я у канала. Потом забыл. А забыл — потому что страшно.

— Что страшно, Коля? Ты не бойся! Мы сейчас усиленный наряд с автоматами…

— Что ты несешь про наряды, Зверев. Тебя же нет. Ты труп.

— Коля, это же для маскировки. Чтобы враг не догадался…

Коля сидел теперь на бетоне, смотрел на канал. Напротив краны подъемные, складские дела, вон буксирчик продымил. А из залива, из-за поворота, буксирчик «Громовой» вытаскивал чудо чудное, паром «NIPER». Зверев простоял у канала много часов, вживаясь в островные дела, наблюдая за рыбаками со спиннинговыми закидушками, слушая местные новости.

Парома такого никогда здесь прежде не бывало, совсем недавно появился он в этих краях под флагом банановой республики, чтобы поработать на линии Петербург — Хельсинки. Обычный паром. Стандартный. Огромный и белый. Туристы на прогулочной палубе. Музыка. Скоро конец навигации.

— Я видел, как он взрывается и горит.

— Как он может гореть, если вот он, живой и здоровый. Плывет себе.

— Во сне он горел. Или в охмуреже том, в торчке. Тебе лучше знать. Ты взрослый и умный.

— Мне кажется, Коля, что ты временами умнее меня.

— То-то же.

— Потом я опять очнулся на этом самом месте. И пошел к туннелю.

— Так что, он прямо здесь горел, в канале?

— Я когда опять приторчал, был как бы в лодке, в море. Море такое теплое, солнце. Даже лучше желтой дороги. А потом я увидел «NIPER». Я обрадовался. Никогда не видел такого большого корабля. А потом он взорвался и сгорел.

— Что, сразу?

— В том-то и дело, что сразу. Потом еще плавали на воде дощечки и трупы. Зверев, пойдем отсюда. Я все, что знал, рассказал.

— Тогда пошли. А что в сорок четвертом доме?

— Ничего. Общежитие. Отвези меня домой. Я устал.

Опять экспресс и туннель, опять минута недоумения и свет белого дня.

* * *

Зверев пытался не заснуть. Прошлую ночь он провел в садовом домике в Синявине. Когда-то он был здесь у Крайнего в гостях, ловили рыбу на Зеленцах, потом пили водку у него дома, потом ходили ночью на огород за закуской. Теперь никакого Крайнего не было, он спал сном праведника на Волковом кладбище уже с год, жена его в Синявине не появлялась, а на участке копались соседи. Сейчас урожай был собран, никто больше консервов на дачах не хранил, так как, несмотря на сторожей, выносили за зиму все. Домики запирались на символические замки и часто становились местом ночлега бездомных. Сторож де-факто присутствовал, но из сторожки не вылазил, только громко брехала собачонка и пела Анна Емельянова в радиоприемнике.

Нашлись какие-то тряпки, одеяло ватное, нечистое, которое он скатал и положил под голову. Случился заморозок, и к утру Зверев совершенно продрог. Никакой печки топить было нельзя. В этом случае сторож бы несомненно наведался, а может быть, и не один.

Утром через «китайский телефон» вышел на Вакулина, вечером они встретились на квартире, про которую никто не знал в их конторе, Вакулин «сделал» ее только что. Можно было остаться здесь и отоспаться, тем более что температура тела под тридцать восемь не благоприятствовала собачьему образу жизни. Но во-первых, все меньше времени оставалось до концерта семьи Емельяновой, а во-вторых, Вакулина крепко прокачивали теперь на контакт со Зверевым, и то, что он «проверялся» и «отмывался» дочиста три дня подряд, не повышало шансы Зверева на выживание.

— Как бы мне на труп свой посмотреть?

— А нет никакого трупа.

— Что, ушел своими ногами?

— Да нет. Никого не допустили к нему, вывезли люди Хозяина, кремировали, захоронили с почестями.

— Я рад.

— Чему ты рад?

— Тому, что не лежал долго в морге. И что селезенку не вырезали.

— Ладно. Хватит о бренном. Есть человек из сорок четвертого дома. Женщина.

— Что за женщина?

— Проститутка.

— Спасибо. Только у меня сейчас не встанет.

— Мы ее давно зацепили. Дело долго пересказывать. Потом она работала на нас с полгода. Потом отказалась. Сейчас мы ей даем квартиру. Сорок четвертый на расселение идет. Будет очередь примерно на год. Она получит квартиру в первых рядах и поближе к центру.

— Ну и что она нам расскажет?

— Все, что знает. Там пятьдесят комнат. Первый этаж — администрация, почта, аптека, кафе, еще — какой-то офис. Второй этаж и третий — женское общежитие. В прошлом. Сейчас они все замуж повыходили. Живут семьями. Вахта все же существует. Старушки. Круглосуточно, зачем — никто не понимает. Пойдешь жить к Белкиной Зинаиде Ивановне, пятьдесят восьмого года рождения.

— А чего ты раскомандовался?

— А тебя не только в органах нет. Тебя нет вообще. Ты кремирован. И потому слушайся меня. Я тебе плохого не пожелаю.

— А Белкина твоя — твердый человек, не проболтается?

— Тогда она не расселится никогда. Тогда ее вообще выселят, а может, и дело возбудят какое. Найдем причину.

— Жестокий ты, Вакулин, человек.

— Дело надо делать. Не век же тебе в трупах ходить. Вот паспорт тебе. Ревякин Виктор Абрамыч.

— Другого не нашел?

— Тебе нужно — ты сам ищи.

— Водка есть?

— Тебе не водку, а аспирин и под бок к Зинаиде Ивановне. Чай с медом хорошо.

— Ты почему ведешь себя, как совершеннейшая свинья? Вернусь в отдел — я тебя в бараний рог сверну. Разболтались там без меня.

— С Зинаидой Ивановной встретишься в комнате семьдесят семь. Их всего пятьдесят, но на эту однажды озорники прибили табличку. Так и осталось. Она тебя ждет. Легенду придумаете сами. Да и не нужна она. Там все личности легендарные.

— Мне приступать?

— А про Ефимова ничего не хочешь узнать?

— Внедрил?

— Послал на внедреж. И что ты думаешь? Провели его, уже в другой ночлежке, «Дом» называется, через оздоровительный труд, присматривались. Потом отправили на стадион.

— Куда?

— На стадион одного завода. Там у них тесты какие-то, заставили бежать десять километров. Он сломался, не добежал. Отсеяли.

— А те, кто добежал?

— А те, кто бежал особенно хорошо и проявлял силу воли, больше в городе не появились. Их увел какой-то мужик. Его зовут Охотоведом.

— И где сейчас Ефимов?

— Там, где и должен быть. Чердаки чистит. С другими бомжами.

— И что ты думаешь про Пуляева?

— А Пуляев добежал. У него второй разряд по легкой атлетике. Правда, в далеком прошлом.

— И куда он добежал?

— Ефимов сейчас крутится вокруг тех, кто бегал. Им еще и деньги за это платили. Говорили, что для медицины.

— Чушь какая-то…

— На Охотоведа этого есть что?

— Я не могу засвечивать нашу версию. Ищу. Идентифицирую.

— А как ты думаешь, откуда у них деньги? На все эти фокусы с гостиницами, стадионами? Деньги чьи?

— А вот это нам неведомо.

— Я пойду, пожалуй.

— Иди. Вокруг «Праздничного» баррикады строят. На кону престиж державы.

— Суки гнойные. Это педики престиж? Кастраты-плясуны?

— Ты просил, я ответил.

* * *

Зверев доехал до Канонерки на такси. Автобус-призрак был ему сегодня непосилен.

Дом сорок четыре светился окнами, похлопывал дверью, принимая и выпуская обитателей. Попросив остановить такси у гастронома, Зверев прошел последние пятьдесят метров и потянул на себя ручку двери.

— Вы к кому? — встрепенулась бабулька. Рядом с ней в комнатке два на три, где телевизор старый, едва живой, столик с телефоном и цветок в кадке, сидели две девицы, одна в халате, другая в трико.

— В семьдесят седьмую.

— И к кому же? — кричала хранительница нравственности через полкоридора, так как Зверев не останавливался.

— К гражданке одной.

— К какой? — не унималась бабка, а Зверев уже поднимался на второй этаж, на третий. Он знал, как идти. Вакулин нарисовал план здания на листке в клетку и показал все двери, ходы и выходы. Голос бабульки стих.

Когда Зверев стучался в дверь, слева по коридору третья по левой стороне, голова бабульки показалась вновь, потом, убедившись, что Зверева впускают, убралась, что он отметил с удовлетворением.

Зинаида Ивановна, женщина, несомненно интересная, но несколько великоватая, предложила ему раздеться.

— Я немного приболел. Мне бы в душ, чаю, аспирину и поспать. А делами завтра займемся.

— Как скажете.

— Душ где у вас?

— Направо по коридору. Подождите, я пойду посмотрю, может, занято.

Она вернулась через полминуты.

— Занято. Подождать надо.

Потом бегала еще раза два-три. Наконец объявила, что душ свободен.

— У меня ни полотенца нет, ни чего другого. Дай взаймы.

— Безвозмездно.

Зверев получил большую махровую простыню, новые мужские трусы, резиновые тапочки для душа и комнатные — для дальнейших перемещений. А также мочалку, зубную пасту и щетку, от чего повеселел.

В душе пахло шампунем и потом. Шпингалет закрывался с трудом. Дверь нужно было потянуть на себя, потом с силой двинуть штырек направо. Открывалась дверь после толчка плечом.

Горячая вода стекала из жестяной дырки под потолком, в семьдесят седьмой комнате Зинаида Белкина накрывала на стол, мучаясь от того, предлагать ли милиционеру Виктору Ревякину водку и нужно ли спать с ним сразу или подождать. То, что спать придется, она не сомневалась, но и не видела в этом ничего плохого.

Вернувшийся из душа Зверев обнаружил на столе борщ, поджарку, маринованные огурцы и копченую колбасу.

— За знакомство выпить нужно, — объявила Белкина строго.

Звереву постелила на полу, на двойном матрасе, и укрыла его периной. Он уснул, едва прикоснувшись головой к подушке, и не просыпался, когда она ночью приложила ладонь к его лбу, проверяя, не спала ли температура. Спала. Утром Зверев был здоров.

* * *

— Тебе на работу-то не надо сегодня?

— И сегодня и завтра.

— А вообще-то работаешь?

— Можно подумать, что вы не знаете. Нет. Сейчас не работаю, Витя.

— Правильно.

— Что правильно?

— Что Витя. И что не работаешь.

— Ума у вас, конечно, больше, чем у меня. Но вот смеяться не нужно. Долго собираетесь у меня угол снимать?

— Пока не выгонишь. Чаю-то дашь?

— У меня курица варится.

— С курами у меня отношения сложные. Сосисок нет у тебя? Точнее — одной сосиски.

— Этого дерьма теперь у всех полно. А курица?

— Это потом. Вот деньги за прокорм. Возьми.

— С деньгами потом. Счет выпишу. За все виды обслуживания.

— Счет — это хорошо. Это правильно.

Зверев пил чай и соображал.

— У тебя лист бумаги есть?

— За отдельную плату. Письменные принадлежности — за отдельную плату.

— Хорошо. Пиши как за целую пачку. И за потерянную ручку «Паркер».

— Я запишу.

— Начинай. Все фамилии жильцов. Точнее — жиличек. За кем комнаты. Кто и с кем живет сейчас.

— Это учету трудно поддается.

— Попробуй учесть.

— Попробую.

— Мне лучше из комнаты лишний раз не выходить. Поэтому съезди, пожалуйста, на Двинку, купи мне газету «Труд» и газету «Санкт-Петербургские ведомости».

— Так что вначале делать?

— Ты езжай и думай, как лучше ведомость личного состава оформить. А потом по ней работать.

Уже выходя из комнаты, Зинаида Ивановна обронила:

— Когда обыск будете делать, вещи на место кладите. Я порядок люблю.

— Положу, не сомневайся, — успокоил ее Зверев.

Обыска он делать не стал, а стал глядеть в окно. Угол гастронома, ларек, остановка вдали. Вон идет Белкина к остановке, ступает гордо, чуть жеманно, оглядывается, машет ему рукой. Он от окна отходит.

* * *

— …Скажи мне, дружок, что ты за последнее время видела в родном доме необычного. Или о чем слышала.

— В каком смысле необычного?

— Ну, не такого, как всегда. Люди необычные, вещи, поступки.

— Солист у нас необычный.

— Почему — солист?

— Поет громко.

— На чем играет?

— На гитаре.

— И что в этом необычного?

— Однажды он лез в свою комнату на второй этаж по трубе ночью, упал и сломал ногу.

— Так. А в гипс ему замуровали пакет с героином.

— Никакого героина. Он поправился. Стал ходить с палочкой. А общежитие тогда у нас запиралось. Так что приходилось проникать по пожарной лестнице, трубе газовой и так далее. Еще трап выбрасывали.

— Ну уж и трап.

— Устроили они с женой и ее братом, который приехал с Касатки, гулянку в «Парусе». Опоздали. Полезли снова по трубе. Солист сломал руку. Нога целехонька. Жена ногу.

— А брат?

— Брат ничего не сломал. Потом еще раз.

— Что еще раз?

— Солист ей руку подавал. Она маленькая, он большой. Он уже в комнату пробрался. Выпали оба. Сломали ноги. Он — новую.

— Что, серьезно?

— Ага. Писать в протоколе?

— Нет, не нужно. Но это действительно необычно.

— Или вот у Никитиной из комнаты мужики две шапки украли.

— Ну.

— Нашлись шапки. Вызвали милицию. А мужики, которые у нее их из открытой комнаты взяли, в другом помещении, напротив. Двери выломали, а они там голые танцуют танго и в шапках.

— А шапок сколько?

— Две ворованных, одна своя. Писать?

— Так прошлый раз протокол писали?

— Ага. Значит, не будем.

— Давай по порядку. По каждой комнате.

— А я думала — по степени интереса.

— Вот чего тебе, Зинаида Ивановна, интересно?

— А вот комната номер… потом скажу какой. Мужики со всей страны летают и звонят. По двое живут. Те, кто был, говорят, что такого им нигде не делали и даже в кино не показывали. Там, где предельная эротика.

— Это какая же комната?

— Узнаете в рабочем порядке.

— Боишься, что переменю место жительства? Съеду от тебя в мир непознанного?

— Да съезжайте куда хотите.

— Давай отдохнем и телевизор посмотрим.

— Давай.

Еще продолжался поиск убийц Зверева. Он порадовался за товарищей и включил седьмой канал, где видеоклипы и шлягеры. Мерцание пустого канала.

— А почему нет музыки?

— А вы не то не знаете. Взорвали канал.

— Канал взорвать нельзя. Туннель можно.

— Тех, кто вещание вел на острове, по этому каналу взорвали в автомашине на прошлой неделе.

— Гляди-ка. Это район не мой.

— А чего же вы сидите тут?

— А это у нас пересортица такая. Вы же своих милиционеров в районе знаете?

— Ну… кое-кого.

— А в другом районе — вряд ли?

— Вряд ли.

— Так что давай двигаться по комнатам. Потом сравним список с нашим. Кстати, паспортный режим проверим.

— Так нет же никакого паспортного режима.

— Это сказки для дураков. Даже в тех странах, где его нет, про человека нового тут же донесут шерифу или калифу. Уж поверь мне. У нас самая гуманная паспортная система в мире.

— Ага. Водки хотите?

— Если немного и с горячим чаем. Чтобы лучше работалось.

На фамилию Телепин он наткнулся на второй день работы, к вечеру. Уже потеряв веру в успех поисков, он услышал занятную историю про зомби. Оказывается, и такое случалось здесь. К тому времени Зинаида Ивановна вошла во вкус, и рассказ ее лился плавно, речь становилась образной, а фамилии, адреса, предположительное отношение к криминалитету ложились на листы бумаги писчей потребительской одиннадцатого формата, которые она пронумеровывала и аккуратно складывала в пачечку.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5