Леонид Могилёв «Тройное дно» (3-я страница)

Три дня и вся жизнь в Петербурге— Когда вы меня отвезете домой?

— Очень скоро. Пойми меня правильно. Твоих родителей нужно подготовить. С тобой же ведь всякое происходило. Они отчаялись уже. Им позвонили, сказали, что, по всей видимости, они тебя увидят в самое ближайшее время. Отдохни пока немного.

— Нет. Я хочу домой.

— Позволь тебе не позволить. В этом заключается моя работа. Разрешать или не разрешать. Я милиционер. Мент. Мне стоило большого труда тебя найти, Коля. И я должен тебя допросить. Снять показания. Это важно. Ты понимаешь?

— А потом сразу домой?

— Если я услышу от тебя то, что хочу услышать, — сразу. Но, по всей видимости, только завтра.

Николай Дмитриевич Безухов заплакал.

«Безумно жаль парня, но так и должно быть», — подумал он. Николай Дмитриевич хватил лиха в подсобке разливочной на проспекте Большевиков, в тайном цехе, где в бутылки с какими-то фантастическими названиями водок разливали неплохой спирт. Содержимое должно соответствовать.

— Ты, Николай, теперь человек взрослый. Будешь показания в суде давать, если захочешь. Не захочешь — не будешь. Твоим родителям деньги предложат. Большие деньги. Как думаешь — возьмут?

— Откуда мне знать? — совершенно по-взрослому ответил Николай Дмитриевич.

— Ну вот и чудненько. Ты наелся или еще бутербродов сделать? Или пельменей?

— У вас водка есть?

— Привык уже?

— Ага. Голова раскалывается.

— Сколько же тебе давали?

— Утром немного, грамм пятьдесят. В обед полстакана. И на ночь.

— А сам ты не наливал себе?

— Нальешь, как же. Сразу по хоботу получишь. Или… — Он опять заплакал. — А можно мне ничего не рассказывать? Даже родителям?

— Коля, мужик! Они же догадаются. Тебя же врач будет осматривать. Ты уж терпи. А мы все тебе поможем.

— Водки дадите?

— Ну, давай, по маленькой.

Зверев сходил на кухню, достал из холодильника бутылку, налил в кастрюльку воды для пельменей, сделал два толстых бутерброда с докторской колбасой, сыром и маслом. Он так с детства любил… Масло, потом сыр, сверху колбаса. Открыл банку маринованных огурцов.

— Иди сюда, Николай Дмитриевич. Только про это yж никому не рассказывай.

…В Пулкове Коля работал уже неделю. Собирал пустые бутылки. Бомжам сюда добираться было накладно. Конкуренция небольшая. Поспокойней, чем на вокзалах. С милиционерами у него получилось полное взаимопонимание. Нейтралитет. Из здания его выкинули пока всего раз. Тепло. Частенько помогал при получении товара в ларьках и буфетах. Работал честно и ничего не украл, хотя были возможности. За день выходило тысяч до пятидесяти. Народ летает сейчас богатый. Простой человек — только по крайней нужде. Пива пьется бутылочного много. Только тару нужно успевать отслеживать, потому что и буфетная братия не гнушается.

В тот день должны были что-то завозить в ресторан на втором этаже. Его позвали, он ждал у входа. Потом должны были провести в подсобку, и там уже он начинал грузить. Здесь его кормили два раза. Мясо давали. Пулково — место не вредное. Если бы не тот день, он бы и сейчас там оставался.

— Родители-то работают?

— Мать работает. Триста тысяч получает. Отец на бирже. Столько же… У меня иногда миллион выходил.

— Правда, что ли? — искренне удивился Зверев.

— А то… — гордо ответил Николай. Он уже захмелел.

Зверев решил, что пора и за пельмени приняться.

— Я с горчицей люблю, — заметил Коля.

— Нету горчицы. Есть волшебный порошок.

— Что еще такое? — Мальчик хмелел и становился несколько нагловатым. Он потянулся к бутылке снова.

— А не хватит тебе?

— Мне-то? Да я ни в одном глазу.

— Ты раньше-то пробовал водку?

— Было дело. Но так, как у кирбабаев, нет.

— Чего ж ты их так?

— А чего? Они и есть кирбабаи. Вот оклемаюсь и всех буду мочить.

— Николай Дмитриевич, пора нам о деле поговорить. Пить мы больше не будем. Сейчас все расскажешь и утром поедешь домой. А может быть, и прямо сейчас. Давай рассказывай.

— Шалишь, ментяра, на понт взять хочешь?

— Коля, я тебя вместо дома в распределитель отвезу и личность буду выяснять. Неделю. Ты у меня сейчас договоришься.

Коля сник.

— Значит, жду я работы. У ресторана на втором этаже. Там обедают Бабетта с Кроликом.

— Знаешь их?

— Посматриваю телевизор, — важно объявил Николай Дмитриевич.

— И нравились они тебе?

— Почему нравились?

— А нету их больше. Они из того ресторана вперед ногами отплыли. Убили их.

— Ну дела! — весело объявил Коля.

— Ты, Николай, значит, стоишь у входа и что видишь?

— Все вижу. Весь зал.

— И что в зале?

— Сидят все, обедают.

— Сколько было людей в зале, может, вспомнишь?

— Пятеро всего. Двое слева портвейн пили, Кролик с Бабеттой справа сидели.

— А пятый кто?

— А пятый мужик. Кофе пил или чай. Не помню. Потом он подошел к Кролику, постоял там у них недолго. Потом пошел на выход.

— И все?

— А что еще?

— Что он у столика делал?

— Мне не видно было. Он спиной стоял. Потом пошел на выход.

— Так, пошел. Что дальше?

— А кто убийца?

— А ты как думаешь?

— А мне откуда знать?

— А он и убил.

— Во дела.

— И что дальше, Коля?

— Он ко мне подошел и стал смотреть на меня внимательно.

— И дальше?

— Жвачку вынул из кармана, целую пачку, потом руку мне на голову положил, а потом я ничего не помню…

— Но как к кирбабаям попал, помнишь?

— Помню, как у моря сижу. Холмы зеленые — помню.

— Вы что, в лесу с ним были?

— Не были мы ни в каком лесу. А может, и были. Он мне память вынул. Потом вложил. И там большого куска не стало.

— С чего ты взял?

— Мне сон такой стал сниться.

— То есть ты все помнишь до того момента, когда он дал тебе жвачку?

— Да, до момента.

— А потом что? Ты когда в себя пришел?

— На Кондратьевском рынке.

— И как ты там оказался? Делал там что?

— Как бы сидел на ящике. Там, где удочками торгуют. Червяками.

— И дальше что?

— Я даже не знал, сколько времени прошло. Есть страшно хотелось. Тут мужик подошел.

— Какой?

— Спиридон. Из кафешки, где меня держали. Работу предложил. Сто штук вечером обещал.

— И ты поехал?

— Поехал.

— Там, в Пулкове, смерть мимо тебя прошла. Жвачку ты от нее получил. А мог и то, что Бабетта с Кроликом. Иголки с цианидом.

— А нашли его?

— Вот тут ты и поможешь нам. Ты умаялся сегодня?

— Домой отвезете?

— Отвезу, Коля. Только ты поспи покуда, отдохни. А я позвоню, чтобы тебя встречать готовились.

Зверев вынул из шкафа телефон, подключил его, набрал номер психолога Хорина. Того не оказалось дома. Больше он не рисковал обращаться ни к кому и решил ждать.

Хорин появился дома через два часа. Мальчик спал. Пиликала на столе рация. Зверев слушал, как переговариваются патрульные машины, что им говорят с пульта, прикидывал примерную ситуацию по городу. Делал он это совершенно автоматически, чтобы не включать телевизор и не слышать заклинаний стервозных дам и глубокомысленных комментаторов о беспомощности правоохранительных органов.

— У него провал памяти, Хорин. Говорит, что подошел мужик, а это был Телепин, положил руку на голову, и все. Зеленые холмы и море. Очнулся на Кондратьевском. Потом его Спиридонов отвел в подпольный цех, где приковал цепью к паровому. Потом — сам понимаешь, что делалось. В день чуть не по бутылке водки заставляли выпивать.

— Ты его похмелял, что ли?

— Пришлось. Сможешь с ним работать?

— Когда проспится и протрезвеет.

— Мне каждый час дорог.

— Я же сказал, что когда придет в себя. Нужно его сейчас в палату.

— Он домой хочет. Я же обещал.

— Хочет — поедет.

— Давай я тебе раскладушку поставлю. Он проснется, и будешь работать.

— А если сейчас не получится? Он же запрется потом. Будет тяжелей стократ.

— А если потом родители к нему не подпустят?

— А кто у него родители?

— Нормальные советские нищие.

— Не знаю. Можно попробовать. Ты чего его домой-то притащил?

— Тут надежнее. Я еще и наряд поставил. Смерть мимо него один раз прошла, второй раз не минует. И меня заодно приберет. Дело какое-то нечистое, Хорин.

— Ну, черт с тобой.

— Ну и чудненько. Ты скажи: тебя гипнозу на курсах обучали или ты уже уродом родился?

— Родился. А потом развился. Хочешь, тебя разовью?

— Нет, спасибо. Мне и так хорошо.

…Николай Дмитриевич шел по желтой дороге среди прекрасных зеленых холмов. Он не знал цели своего путешествия, но знал, что ему непременно нужно дойти до конца дороги. Там должно было быть море. Не холодное и осеннее, а теплое, сказочное море. Он никогда не был в столь чудесных краях и потому радовался. Большие белые птицы сопровождали его в этом путешествии. Они как бы говорили: «Не сомневайся, мальчик. Просто иди по дороге. А мы будем лететь рядом, чтобы тебе было не скучно».

Он шел уже долго, но совершенно не устал. Сил даже как будто прибавлялось с каждым шагом, и он даже побежал. Дорога стала спускаться к особенно красивому холму, и под ним обнаружился вход. Он вошел внутрь и оказался в туннеле. Здесь было прохладно. Желтая дорога закончилась, и он шел теперь по бетонным плитам. Туннель оказался длинным. Он освещался длинными холодными лампами, но птицы тоже влетели внутрь и, почти касаясь этих ламп крыльями, сопровождали его. Но теперь они уже не были белыми и прекрасными. Они менялись на глазах, по мере того как приближался свет в конце пути. Вместе с ним из туннеля вылетела стая черных чаек. Они были совершенно черными, но все же это не были вороны. Это были чайки. Злые и завистливые. Он хотел было повернуться и побежать туда, где холмы, и солнце, и желтая дорога. Но птицы не позволили ему этого сделать. Они выгнали его.

Николай Дмитриевич увидел трубу ТЭЦ впереди, холодный осенний залив и желтый «икарус»-колбасу на конечной остановке. Он знал, что ему нужно найти какой-то дом. Там-его ждал человек, который вернет его домой. Он знал, что так нужно, но ему было жаль холмов и дороги.

* * *

От этой двери ключей у Зверева не было, как не было их ни у кого, кроме Валеры Телепина — то ли бомжа, то ли героя пустынных горизонтов. Дверь стальная, двойная, с рожками стопора, так что даже если срезать петли, цель достигнута не будет, а будут плевки, разнообразные слова и путешествие за автогенным аппаратом.

— Нам здесь жэковская братва совсем ни к чему. Звоните нашим кулибиным, сержант. Пусть везут главный свой аппарат. На прошлой неделе Садчиков такую же дверь за три минуты вскрыл.

Сержант побежал вниз, к машине, и Зверев подивился тому, как тихо, почти бесшумно спускается он по пролетам, словно бы звук оставался под чудесным каким-то колпаком, который вместе со стокилограммовым опером плавно съезжает вниз.

Фургон с технарями ждали минут сорок. За это время никто не поднялся по лестнице, никто не прошел сверху.

Нежилая парадная с мертвыми трубами коммуникаций, сорванными электрощитками, давней пылью и запахами, затхлыми и злыми. Хотя «дупло» располагалось на третьем этаже старого расселенного дома, где недостижимые потолки, огромные коридоры и память чужих свадеб и поминок в нескольких поколениях, адрес жилья этого сейчас был иным. Оно находилось гораздо ниже уровня третьего этажа, ниже уровня земли, ниже уровня Зла. Писать следовало до востребования, а посещать не рекомендовалось. Но уже выкатывали из фургона какой-то аппарат, похожий на сварочный, срывали замок на щитке распределительного шкафа под аркой двора, так как дом был обесточен, тащили наверх кабель.

— Машина — класс, — захлопотал Садчиков, — такие в Спитаке были. Потом почему-то оказались у братвы. Много квартир ими вскрыто. И электрический импульс, и гидроусиление. Хотя можно было просто домкратами отжать, да так быстрее.

— Вот выйдешь в отставку, заживешь. И опыт, и знание материальной части.

— Тебя в бригадиры, Юрий Иванович.

— Мне до отставки еще дожить надо. Ты вскрыл и ушел. А мне головой потом думать.

— Ой-ой-ой… Мыслитель. Ну все. Пока не хватайтесь за железо, горячее. Руку просунете немного погодя, откроете замки.

За стальной преградой простая деревянная дверь с хлипким, хотя и аккуратным запором. Сержант просто внес ее внутрь плечом. Зверев вошел первым, распахнул дверь напротив, как оказалось — туалета, распорол темноту фонарем. Сразу бросился в глаза рулончик на стене, коврик, чистота, насколько можно было определить за секунду. А уже рванули дверь левее — в ванную, вбегали на кухню, в комнаты. Зверев вышел в коридор, прошел на кухню, открыл холодильник, который, как ни странно, работал. Начатый пакет молока, сосиски, масло, большая банка тушенки вскрытая, но едва тронутая. На столе клеенка, старая, но вымытая, и немного посуды в сушилке над раковиной. Он открыл хлебницу. Половинка батона и дарницкий, дня примерно четыре как куплены. Пол чисто вымыт, и оттого следы милицейских сапог и другой обуви явственно отпечатывались на паркете. Электроплитка на столе и кипятильник на гвоздике. Зверев щелкнул выключателем, вспыхнула лампа в розовом абажуре. «Значит, фазу кинули из соседнего дома, а может, от аварийки», — автоматически определил он. Тут же по всей квартире захлопотали коллеги.

— Ты бы, Юрий Иванович, как поступал бы с расхитителями народного электричества? — спросил Садчиков. — Надеюсь, расстреливал бы? Коммунальщиков? Сантехников да электриков? Домоуправов, надеюсь, на фонари? Возле родного РЭУ?

— Трудный вопрос. Кое-кого конечно бы расстрелял. Да как бы не ошибиться. Потом войдешь в анналы истории как палач-ликвидатор.

— Так ты бы их сам потом и переписал. Анналы-то. Наше дело вскрывать, ваше — писать протоколы. Или анналы.

— Ты работу закончил?

— Нет еще.

— Чего тебе еще тут надо?

— Еще дверка есть…

— Ну?

— Сейф…

Сейф, как в классическом детективе, был вмурован в стену и прикрыт картиной. На картине пейзаж, поля, вдали замок, на переднем плане два пилигрима, завтракают или ужинают, по освещению не понять. Холст темный, не очищавшийся давно. По какой-то добротности, исходившей от него, Зверев для себя решил, что ему лет двести. И уже не важно, подлинник это или копия.

— Значит, так. Все подобные случаи помните? Все лишние из комнаты.

В фургоне приехала целая бригада. Мастера на все руки. Как будто нужно было найти бомбу в правительственном учреждении. Сейф прослушали, просветили, прозвонили. По городу «умельцы» распространили «противоугонные» устройства, и несколько раз те, кто пытался вскрыть похожие сундучки, оставались без рук и без глаз.

Не бери чужого — и не будешь иметь проблем. Наконец дали отмашку, и Садчиков аккуратно взрезал дверцу. Ну и подивились же все…

В сейфе стояли колбы и пробирки. Но не с героином и не с золотым песком… Волосы, желтые, предположительно собачьи зубы, порошки зеленого цвета со знакомым и вместе с тем чужим запахом трав, настойки какие-то, наверное тоже на травах. Отдельно, в полиэтиленовых пакетиках, шкурки лягушек, змей. По виду — гадюк.

— Прозвоните квартиру на предмет металла, коммуникационных неожиданностей — и все свободны. Кроме, естественно, Вакулина.

Непосредственно обыск они начали в двадцать часов одну минуту.

Телепин жил здесь примерно год, но жил основательно. От прошлого хозяина квартиры ему досталась вся мебель, старая, но сносная. Два раскладных дивана, четыре кресла, книжный стеллаж, раздвижной дубовый стол, красные бархатные портьеры. Шкаф с одеждой в той комнате, где Телепин спал под красным же байковым одеялом. Зверев сдернул одеяло. Простыня была не совсем свежая, но ничто не напоминало о том, что на ней некогда пребывал бомж. В квартире была вода, но только холодная. Одного хозяина подпитать не проблема. Были бы деньги. Значит, он носил белье в прачечную или к доброй барышне. Вельветовые джинсы, две пары брюк, рубашки, куртки летние и зимние. Пять пар носков в шифоньере. Даже носовые платки в выдвижном ящичке. Телепин был аккуратным человеком, что подтверждалось показаниями его товарищей по Дну. И не принимал алкоголя, по крайней мере прилюдно. В бельевой тумбе нашли три нераспечатанные бутылки дагестанского коньяка. Человек идентифицируется по своей библиотеке с точностью почти достоверной. А книжечки-то были те еще. Руководство по практической магии. Магия белая и черная. То, что лежит на книжных лотках, и то, что бережно прячут любители эзотерических знаний, посетители астрологических кружков, читатели индуистской тарабарщины, ловцы неопознанных объектов. Зверев взял в руки толстый репринт с черепом и недобрыми тварями на первом листе, и в квартире тут же погас свет.

— Ты бы не трогал лучше этих книг, — погрустнел Вадулин, — что нам в них проку?

— Ну, не скажи. В них-то и весь прок.

— А в пробирках, думаешь, что?

— Волосы мертвеца, настой на внутренностях собаки, умершей от бешенства, ногти новорожденного. Весь джентльменский набор. Должны где-то быть реторты.

— Для чего?

— Естественно, для возгонки. Иначе как же получить эликсир?

— Ты что, веришь в эту ахинею?

— А ты думаешь, отчего погас свет?

— Провод наверняка от соседнего дома. Электрики уничтожают вещдок. Отключились. Теперь провод обрежут в разумных пределах.

— Ну, хотелось бы верить.

— Что еще нас интересует?

— Письма, конверты, записные книжки, дневники, фотографии.

— Отсутствуют.

— Ты думаешь?

— Я уверен.

— А как насчет телефона?

— Думаешь, аппарат куда-то подключается?

— Не сомневаюсь. Посмотрим разводку с лестничной клетки.

Телефонные провода в одном пучке с электрическими свисали, казалось бы, безжизненной кистью, но все же один тоненький, черный прокрадывался в квартиру, замысловато путешествовал по плинтусам и заканчивался в розетке во второй, дальней комнате. Зверев подключил аппарат и услышал ровное гудение.

— Подключает в определенное время. Когда звонит сам или ждет звонка. Нитка левая. В принципе можно обнаружить прибором. Все удобства у мерзавца.

— Думаешь, мерзавец?

— А если не мерзавец, то зачем мы тут сидим? Я домой хочу. Телевизор смотреть. Тем более что попсы поубавилось…

Затем Зверев застелил опять диван, лег поверх, не снимая, впрочем, обуви, положил руки под голову и стал ожидать сумерек. Безумство белых ночей, надсадный полет над гнездом нетопырей, которые выползли из подвалов, спустились с чердаков, освоили и обживали уже дворы и скверы, дома и площади, подобно инею, невесть откуда появившемуся летом, проникали сквозь запертые двери, растекались лужами возле ковриков и оседали на стенах, чтобы затем преодолеть последние преграды и осесть в душах жителей города.

Вакулин продолжал методичный осмотр квартиры, обходя ее по часовой стрелке, перетряхивая брошюры и фолианты, не пропуская ничего. Зверев знал, что эту работу он любил делать в одиночестве, с помощниками пререкался, и потому не мешал ему. Наконец нашлись и реторты, и спиртовка, и еще какие-то трубки и змеевики. Все это было упаковано в картонную коробку, спрятано в нишу в дальней комнате, укрыто полиэтиленом. Там же в нише нашлись картоны со сферами и окружностями, разбитые на сектора. Телепин был, видимо, специалистом широкого профиля.

— Когда поймаем его, закажем гороскопы? Посадим в одиночку. Пусть на весь отдел рисует. Времени будет много.

— Боюсь, он уже и так нас просчитал. Без гороскопов и натальных карт.

— Ну что, опечатываем дверь и уходим?

— Шутишь… Нужно сменить замок, заварить дверь. Звони Садчикову. Только не с этого телефона. Чтобы к полуночи все было сделано.

— А если хозяин вернется?

— До полуночи или после?

— Рассмотрим оба варианта.

— Если после, то не сможет войти. Будет думать, как быть дальше. Тут у него много добра.

— Ну, волосы мертвеца он найдет легко. С заповедными травами и жабами сложнее. А вот книги — совсем другое дело. Особенно та, под которую свет потух. — И при этих словах Вакулина лампочки вспыхнули вновь по всей квартире.

— Значит, он придет до полуночи…

— Вызовем наряд?

— Лучше попа с набором крестов. Ты человек верующий?

— Я образование получил в советское время. А верю в разум и целесообразность.

— Тогда зови роту ОМОНа.

— А ты что предлагаешь?

— Мы вторглись в жилище колдуна. Так и запиши в протоколе осмотра. Вызывай Садчикова, а я полежу немного. И свет выключи.

Простучали каблуки Вакулина по лестнице, пришла краткая тишина, стал уходить свет. Именно сейчас, когда стал гаснуть свет дневной, Зверев остался один.

Рядом, на табурете лежала рация, в ней шелестели голоса, переговаривались группы. Наконец его вызвал Вакулин.

— Я снаружи останусь. Смотрю за подъездом.

— Хорошо. Вызови Анисимова, пусть аккуратно поднимутся на чердак. Впрочем, не надо. Там наверняка полно квартирантов. Нужно отслеживать чердак и окна с обеих сторон.

— Что он тебе, акробат? Или боец спецназа?

— Ты делай, что тебе велят. Кстати, где твой НП?

— В квартире на первом этаже напротив. Вошел с другой стороны дома. Квартира сквозная, окна выбиты.

— Хорошо.

— Анисимов уже едет.

— Слышу, естественно.

А потом как бы мгновенный сон настиг Зверева, помутнение сознания. Прострация. Странные видения пришли из мира полуночных сфер. Огромный голубь, жирный, с кривым толстым клювом, сел около и стал чистить перья. Он лукаво оглядывал Зверева, словно бы готовился съесть его. Именно так потом казалось ему, когда пытался вспомнить происшедшее. А затем голубь спрыгнул, подобно жирному гусю, на паркет, как-то раскорячившись, некрасиво, и засеменил в соседнюю комнату. Зверев услышал монотонный звук, как будто гудение, и смолкли голоса товарищей в эфире. Затем он встал и отправился вслед за птицей. Но никакой птицы в комнате не было. А за окном висел на белом, должно быть капроновом, шнуре человек и вращался вокруг собственной оси. Когда он повернулся лицом своим трупным к Звереву, тот автоматически стал его определять. Лицо узкое, надбровные дуги прямые, нос прямой, тонкий, ноздри широкие, глаза, кажется, голубые, лобнотеменные залысины, щеки впалые, рот… и больше он не помнил ничего…

— Иванович, Иванович! Ну, слава Богу! Очнулся. Ты чего, Иванович?

Он лежал на полу в той комнате, где книги и сейф, над ним хлопотали Вакулин с доктором Горюновым, а комната вновь была полна народа. Он встал, без посторонней помощи подошел к стеллажу, поискал глазами фолиант. Не было больше никакого фолианта, как не было пробирок и колбочек в сейфе, как не было реторт и спиртовки.

— Кто входил?

— Никого.

— А труп?

— Какой труп?

— За окном висел труп на шнуре…

— Не было никакого трупа. Накумарили вас, товарищ капитан. И забрали вещдоки.

Зверев грустно ухмыльнулся. В квартиру никто не входил. И не выходил, как утверждает наружка. Было несколько минут, пока все вставали по своим местам. Тогда и произошло вторжение. Как и предполагал Зверев, с чердака. Потом по чердаку и ушли. Сам Телепин или его подельники. Про голубя, естественно, пришлось промолчать.

— Ну что, Вакулин. Начинай все сначала. Только теперь с отпечатками, следами, да и собаку вызывай. А я, естественно, отправляюсь домой. Завтра в десять встретимся в отделе…

Обескураженный Вакулин снова начал обход квартиры. Перед тем как отправиться домой, Зверев позволил Горюнову проколоть иглой палец, взять на анализ кровь. Возможно, удастся определить, чем его обработали.

* * *

Он долго стоял дома под душем, растерся полотенцем до изнеможения, потом сменил простыни и наволочку, посмотрел на часы. В половине второго выпил полстакана водки, лег лицом вниз в постель и через пятнадцать минут уснул. Спал спокойно, без сновидений и в десять утра, как и обещал, сидел в кабинете.

* * *

— Хорошо выглядишь. Аккуратный. И работаешь здорово, — похвалил Пуляева Кузя.

Подошла очередь, и в гостинице появилось место. Он заслужил свой матрас с подушкой и одеялом на нарах. Но к этому времени это были уже не нары, а кровати с панцирной сеткой, и помещение появилось на втором этаже. Пуляева проверили на вшивость, лишаи и туберкулез. Дело здесь было поставлено серьезно.

— Распитие спиртных напитков запрещено, «косяки» оставьте за дверью. Курить в простом человеческом понимании в тамбуре. Дежурство по кухне, дежурство по уборке помещения. Есть телевизор. Жить можно месяц. Потом по разрешению и ввиду обстоятельств. Можешь располагаться, только паспорт сдай.

— Паспорт у меня в норе. Завтра принесу.

— Ну ладно. Завтра так завтра. В порядке исключения. Можешь располагаться. Хороший ты, судя по всему, человек, невредный.

— Ты меня полюбил, что ли, Кузя?

— В каком смысле?

— Ну что за дифирамбы. Будто в Крым по путевке профсоюза отправляешь.

— У нас лучше, чем в Крыму. Бомжи потом уходить не хотят. На коленях просят, чтобы оставили.

— Конечно. В подвал или на верхний розлив. Нора-то не у каждого.

— У тебя, видать, нора справная.

— Ну я пошел.

— Ага.

Пуляеву вообще везло. Комната на четыре койки, куда его определил бригадир-хозяин, была только что обустроена, и он оказался в ней первым постояльцем, а потому выбрал себе койку у окна, осмотрел тумбочку. Даже бельевой шкаф здесь был. Он умылся в общей ванной, вернулся на свою койку, разделся до трусов, повесил одежду на спинку стула, залез под покрывало и моментально уснул. Сегодня они с Хоттабычем, его маленьким другом и мрачным дядькой, у которого цыгане украли в поезде все документы и деньги, таскали страшно тяжелые ящики с каким-то добром на шестой этаж, в офис новой фирмы. Все буквально валились с ног, один Хоттабыч был бодр и весел. Его давным-давно приказано было не пускать больше в гостиницу ни на каких условиях. Они на скорую руку выпили по половине баночки смородиновой водки и разошлись.

За все те дни, что провел Пуляев на подхвате, чистке канализации, покраске и наклеивании обоев, и даже плитку кафельную пришлось клеить, он не сделал ни одного неосторожного шага, не проявил излишнего любопытства, не лез с расспросами ни к бомжам, ни к обслуге. Похоже, его уважали. И не только уважали. Он физически чувствовал к себе интерес. Ощущал присутствие кого-то. Он не мог сказать, что его просвечивали, но он и был небезразличен здесь. Общежитие это, или гостиница, как ее называли, была следующим кругом доверия. И если те, кто хотел выйти на контакт с ним, искали подходящее место встречи, то лучшего придумать было нельзя.

Накануне, на спецквартире, Зверев рассказал ему, что кто-то интересовался его делом. Взяли данные из компьютера, делали запрос о возможном месте жительства, и даже на планерке человек совсем из другой службы как бы невзначай спросил Зверева о нем. Тот просто покачал головой. Проходил, дескать, по делу клоунов свидетелем, по другому делу проходил подозреваемым. Подозрения и обвинения сняты, где сейчас — не знаю. На всякий случай переменили место встреч. На новую квартиру приходить пока было не велено. Телефон и адрес крепко были вбиты в память. А тут и гостиница как бы невзначай подоспела. Зверев подозревал, что дело параллельно ведет другая бригада. В принципе так оно и было. Министерства и управления стояли на ушах. Произошла как бы полная мобилизация. Формально за все три дела, объединенных в одно, отвечал Зверев. Естественно, за ним наблюдали. Но был еще кто-то. Главный наблюдатель.

* * *

Когда Пуляев проснулся, две койки из трех были заняты, два неопределенно среднего возраста мужика сидели в одних трусах на вожделенных местах временного возлежания и упоенно чесали ступни ног. Проделывали они это настолько синхронно, что он рассмеялся. Оба худые и угловатые. Рядом с койками стояли одинаковые коричневые чемоданчики, из которых они вынимали поочередно то мочалки, то майки-безрукавки, а то и предметы кухонной утвари. Все свое ношу с собой.

— Колюн!

— Иван!

— Пуляев!

— И на том спасибо.

Через сорок минут Колюн с Иваном, перемигнувшись и выглянув в коридор, предложили Пуляеву выпить.

— А закон?

— Дуракам закон не писан, — объявил Колюн.

— Глупый лысому не товарищ, — подтвердил Иван.

— А если выгонят?

— Смелого пуля боится.

— Тебе что велели? Не распивать. А если аккуратно: понемногу и перед ужином, а после спрятать в чемоданчик, то можно. Давай, давай, давай…

— Что это? — осторожно попробовал узнать Пуляев.

— Водка «Абсолют», — протянул ему майонезную баночку, налитую до половины, Колюн. И не соврал.

— Закуси, брат, — протянул ему изрядную долю сервелатной нарезки Иван.

* * *

История двух товарищей и их пути в ночлежку была трогательной и поэтичной, насколько может быть поэтичной бытовая трагикомедия бывшего советского человека, брошенного под каток времени.

Началась она сравнительно недавно, года четыре назад, когда…

…В ту зиму произошло невозможное — в город потоком пошла полярная сельдь. Великолепный бочковой посол и по смешной цене. Торговля недоглядела, не успела перетолкнуть кооператорам и вольным торговцам, переправить в другие города. Тогда механизм делания денег, машина по стрижке черного нала, мертворожденная, но основательная и надежная, еще не заработал на полную мощность. Мешал генетический страх перед властью. А у власти проблемы тогда были другие.

Сельдь была настолько прекрасной и упоительной, что ее жрали прямо в подсобках и кабинетах. Жрали дома. А она шла и шла. Прорвало какой-то сельдепровод. Срочно сплавляли кромешную партию. Пробовали гноить и выбрасывать, чтобы не отдавать за бесценок. Но рыба шла и шла. И наконец на нее махнули рукой.

Никакой полярной сельди и быть не должно было вовсе. Ее всю давным-давно выловили, подорвали популяцию.

Иван Великославский переживал не лучшие дни, хотя лучших у «лимиты» не бывает. Мытарить дворницкое дело оставалось около года. И комната его — навсегда. Но этот год еще нужно было прожить, и прожить мудро.

За годы эти Иван взрастил в себе неустранимую волю к выживанию. Он использовал любое послабление в работе и погоде. Рацион свой мог держать на полном минимуме. Словом, грех было жаловаться. Студни, зельцы, косточки. Не брезговал и притырить мелочь. Пачку супа растворимого, чаю, бублик — и никогда не попадался. Даже в столовках, где мордатые видели посетителей насквозь и поступиться доходом не могли рефлекторно. И если бы Иван знал, что время этих столовок и студней проходит, тает на глазах, но время мордатых становится явственней и ближе, он бы наел такие бока и такую харю, что хватило бы на все время перемен.

Красть в столовой лучше вдвоем. Товарищ стоит с подносом, на виду у всех и на слуху, и говорит: «Ты салаты возьми, передай мне, заплатишь». — «Ага». И так многое можно передать. Народу рядом прорва. Это сейчас едоков поубавилось. Подходит Иван к кассе. И если кассир спросит, заплатит. А почти всегда не замечали. И все честно. Но тем не менее Иван ситуацию держал под контролем, просчитывал запасные варианты. Он обладал объемным и качественным видением мимолетной и быстротекущей ситуации. Он не должен был голодать. Его ждало великое будущее.

Три года он учился на инженера-рефрижераторщика, сначала по вечерам, потом заочно. Потом оставил учебу, хотя оставалось всего три семестра. Загадал — как отломает лимит, так и восстановится. Пока же жил тихо, попивал винцо что подешевле. После достопамятного указа Питер не очень пострадал.

Комната была огромной, высокой, с лепниной. Двадцать два метра площади, что не давало покоя соседям. Но Иван вытерпел и это, проведя мудрую политику разделения и стравливания соседей. Ивану бы в Кремль и международные дела вершить. Но вот не судьба.

Поначалу Иван сельдь не принимал как пищу, дарованную Создателем. Хлеб в магазинах покамест был, чаю имелось в избытке, а ларьков с ланченмитами нельзя было предположить даже в уродливом сне. Постепенно он вошел во вкус и даже ночью, проснувшись, шел к окну, где между рамами стояла пол-литровая баночка с филеем, который он употреблял регулярно. Съест кусочек с хлебом, глотнет чаю холодного — и опять спать.

Однажды, решив, что это изобилие когда-нибудь закончится, стал заготавливать селедку впрок. Брал килограмма два, приводил в филейное состояние, укладывал в пол-литровые банки, заливал подсолнечным маслом. Банки ставил между рамами. Холодильника у него не имелось, а соседей провоцировать на малый криминал не хотел. При некотором стечении обстоятельств все запасы могли быть съедены за ночь. Прецеденты случались.

Иван не являл собой патологический тип жителя Петербурга. Он был поэтом. Большую часть года ходил в пальто до самых пят, пристегивая зимой под него подклад, головного убора не носил почти никогда и в профиль напоминал Николая Васильевича Гоголя.

Пальто это было совершенно необходимо. В нем имелся клапан, куда можно было опускать украденные пачки супа и плоские банки консервов, и клапан этот, являя собой совершеннейшую конструкцию с приемной камерой и отстойником, был совершенно необнаружим при самом серьезном осмотре.

Колюн же был земляком Ивана. Когда-то оба они жили в Первоуральске, ходили в школу и мечтали стать начальниками рефрижераторных вагонов, чтобы путешествовать по всей стране, перевозя мясо и ветчину, а также другие полезные народнохозяйственные грузы. Вполне мирное и уважаемое желание. Иван был на пути к его осуществлению, а вот Колюн не смог встать на этот путь. Обстоятельства. Но посетить город на Неве ему хотелось нестерпимо.

…Поезд пришел вовремя. Истомленный купейным трехсуточным собеседованием и противоестественным ребенком на верхней полке, Колюн сошел на перрон. Дела никакого в Питере у него не было, но была командировка и просьба привезти на всех апельсинов.

Выйдя на площадь перед вокзалом, он покрутил головой, прошел по Невскому проспекту до станции метро «Маяковская», сел в вагон, поехал к Ивану и застал его дома. Тот очень удачно отработал. Снега не было, лед скололи, можно было расслабиться.

Накануне ночью он писал стихи. Делал то, ради чего, в сущности, уехал из дома, оставил учебу и из-за чего дважды бросал наследников в чужих питерских квартирах у трясущихся от злобы, а главное, от непонимания, женщин.

…Сели за стол. Оба изменились за прошедшее время разительно, но были в принципе узнаваемы. Колюн никогда не бывал в питерских коммуналках, естественно, восхитился высотой и основательностью комнаты. Он оглядел интерьер и опять порадовался тому, что здесь не как везде. Мебель с бору по сосенке, а старая даже свидетельствует о вкусе хозяина. Мебель в те времена можно было великолепно подобрать на свалках.

Иван был несколько смущен, но, несомненно, обрадован.

— Вот, чайку сейчас треснем. Сельдь отличная. Я тут ничего не успел прикупить, — слукавил он.

— Что ты, что ты! — И Колюн распахнул чемодан. Пошли припасы: брусника, тушенка, мед, орехи, рыба. В ту зиму венгерской тушенкой Первоуральск завалили. Давали без талонов и паспортов. Ирония судьбы. Еще кульки, еще мешочек.

— Ну, пошла потеха. А это что? — возмущенно указал Иван на коньяк.

— А что?

— Четырнадцать рублей. Семь сухого! На Гороховой сухого нынче море… Ты деньгами, Колюн, не швыряйся. Береги.

— Так за встречу…

Иван вначале ел осмотрительно, а после третьей стопки навалился.

Денег у Колюна было: на обратный билет — это далеко, в паспорте, командировочные на неделю, отчасти уже потраченные, полсотни своих и тридцать — выданных ему на апельсины. Крупные в принципе деньги.

Закусывал Колюн исключительно сельдью. Подействовала полярная магия.

— Ты сейчас где? — спрашивал Иван.

— В школе, учителем физики, — отвечал Колюн. — А ты-то где?

— А в одном месте. Вот восстановлюсь в институте — и по дорогам. Как и задумывалось. Ты вот завтра поспи, а я утром схожу кое-куда. Дело у меня там есть. А потом в Лавру и к Казанскому. И к крейсеру «Аврора». Хочешь видеть ледокол революции?

Колюн размяк. Ему было хорошо.

— Захмелились слегка, — заерзал Иван, — а как у вас там с вином?

— Какое вино? Водка талонная.

— А хорошего вина не хочешь?

— А у тебя есть? Давай.

* * *

Таких ностальгических рассказов Пуляеву довелось услышать здесь уже с десяток, и он как бы отвлекся, стал думать про свое, раскладывать приметы и индивидуальные особенности новых товарищей по полочкам, запирать ящички в картотеке, которую создавал мысленно, чтобы потом вместе со Зверевым снова выдвигать, отпирать ящички, вынимать карточки, искать. И снова ничего не находить. Текла причудливая вязь рассказа, текли потоки портвейна, опрокидывались стопки, старые и зеленые. В зеленых стеклышках отражался уродливый мир «лимиты» и коммуналок. Одним суждено было пройти свой путь, уцепиться зубами за свою соломинку, выплыть, вернуться в жизнь, получить прописку, однажды ночью выйти во двор, где снег и Млечный Путь над головой, несбыточный и прекрасный, а жизнь-то и прошла… Другие до берега не доплывали и, цепляясь за других, близких и дорогих, тащили их за собой на дно, где то ли бетон, то ли кафельная плитка, а не то плита кладбищенская и хорошо, если не место. На кладбище для бомжей…

* * *

— Ха. Давай. Идти надо, — продолжал Иван.

— Так, поди, поздно уже, — отозвался с надеждой Колюн.

— Для меня не поздно.

Они оделись. Вышли в каменный колодец.

— Здорово! Кто тут жил раньше?

— Господа присяжные заседатели. Федора Михайловича читал?

— Не всего. И давно уже. И не до конца. Слушай! А зачем вино? Поедем на Невский! Сейчас там огни, наверное. Иллюминация.

Иван с сожалением посмотрел на друга детства:

— Неформалы там на гармошках играют. Завтра, Колюн, завтра.

Пришли на «пьяный угол».

— Ванек! Сколько лет, сколько весен! Давно не был.

— Вот, друг приехал. Что у тебя?

— Портвейн, Вань.

— Какой? — лицемерно поинтересовался Иван.

— Вань, армянский. Они там воюют, а портвейн шлют. Вот это и есть интернационализм.

— Но это же отлично, что армянский, — расцвел Иван, — дай-ка нам троечку. — И Колюну: — Пятнарик отстегни.

И Колюн отстегнул.

Возвращались весело. Ночь тепла, будущее безоблачно, встреча радостна, портвейн с собой.

Дома Колюн отрубился после первой бутылки, видно намаялся с дороги.

А Иван сидел долго. Допивал. Оставил, как всегда, на три пальца, укрыл Колюна сползшим было одеялом и себе постелил на полу. А через какой-то миг затрепетал будильник.

Колюн проснулся рано: сказалась разница во времени, которую в поезде не изжил. Долго лежал, смотрел в потолок. Встал, раздвинул шторы. За окном улица, точнее — переулок. Интересно! Люди идут. Ленинградцы. Вот бы переехать сюда совсем. Послонялся по комнате. Осмотрел книжную полку. Иван периодически собирал неплохую библиотеку. Бестселлеры оставались женам, кое-что пропадало после «панельных» визитов. Больше у Ивана красть было нечего. Колюн нашел тоненького Юлиана Тувима. Такого он не знал. Не знал и того, что это есть любимейшая книга Ивана. Лег опять на диван и зачитался. А тут и Иван. Вошел в своем пальтище — шумный и справедливый. Пиво принес. Стрельнул на работе пятерочку.

— Во! Вижу, еще Польска не сгинела. — Дед Ивана был ссыльным польским дворянином. — А пивко-то там у вас есть?

— Откуда, Ваня? Искоренили.

— Тогда навались. — Иван изъял из хранилища еще одну баночку сельди, выпустил ее на тарелку. Колюн сразу потянулся вилкой.

— Во! И я не могу отвыкнуть. Как семечки.

Пиво пили до обеда. Беседовали.

— Ну, сейчас пойдем на Невский?

— Конечно. Там тоже пиво есть.

— В гастрономе?

— В барах. На Староневском, «Маячок», на Владимирском, «Хмель», на Лиговке, «Очки». Там дорого. На Гороховую можно, на Сенную, хотя нет, «Старую заставу» искоренили. А раньше там еще автопоилка была и в столовой бутылочное.

Колюн ничего этого не понимал, только удивился, как это вокруг так много пива. Он еще не знал, что настанут времена, когда на каждом углу будет ему и «Мартовское», и «Балтийское», только радости никакой от этого он уже больше испытывать не будет, а будут только ностальгия и тлен.

— Там и пообедаем? — предположил Колюн.

— Еще чего. Деньгами-то швыряться!

— Я деньги берегу. Мне апельсинов купить надо.

— Я все помню. Если забудешь, заставлю взять. А пообедаем здесь. Ты тут посиди, а я сбегаю.

— Горячего бы. — Колюн хотел супу.

— Будет тебе горячее.

Иван был тот еще артист. Так играл, так отчетливо рыскал в столе и по карманам, так натурально доставал бумажник, что Колюн, растаяв от пива, вскочил:

— Возьми вот! Вдруг не хватит?

— Ну давай! Это что? Четвертной?

Он вернулся не так чтобы очень скоро. В левой руке держал связку сосисок, в правой — полиэтиленовый мешок. Там звякало.

— Счас пообедаем. А потом к ледоколу революции. А потом на Невский. В Лавру опять же.

— А Зимний? А Русский?

— Там реставрация сейчас.

— Ты, видно, часто бываешь в музеях?

— Ты только посмотри, что я взял! — И явились на белый свет шесть бутылок рислинга, по три рубля бутылка. — Редкая удача. Только подошел — дают. У вас там есть рислинг?

— Нет. У нас там колбаса. Килограмм вареной или полкило копченой в руки.

— Вот видишь! Тебе сколько сосисок?

— Ну три.

— Ты что! Трижды три! И мне столько же. Будем жить, чтобы жить. А потом на Невский…

— …Чего ж так голова-то болит, Вань? Прямо ухает в ней…

— А. Проснулся, Коль? А чего ей не ухать? По три сухого с утречка. Хочешь сосиску? Я сварю!

— Ой, дяденька музыкант! Заберите меня с собой!.. Времени сколько?

— Полночь. Спешить надо. А то не успеем.

— А что, на Невский ночью не пускают?

— На Невский я тебя не пускаю. С такой головой туда не ходят. Похмеляться пора. А то мне тут в одно место скоро. К пяти утра.

— А ты чего там пишешь?

— Я, Коль, о жизни размышляю. Может, селедочки?

— Нет. Лучше пошли за рислингом. Я сдохну сейчас.

— Ты, Коль, не можешь сдохнуть. Меня комнаты за твой труп лишат.

Вышли через окно. Иван часто так ходил. На эту сторону дома выходило только одно окно, и оттого соседи не могли наблюдать круговращение странствующих гостей Ивана.

— Все. Опоздали! — Иван дернулся туда, сюда, сплюнул. — Конец нам, Колюн. Ушла уже.

Колюн только застонал в ответ.

— А! Чу! Вон мелькнуло. Счас!

Иван сбегал и вернулся.

— Здесь. Шмон был. Прячется. Ты это… Сам сходи. Чего тебе больше хочется? Выбери. Там разное есть.

* * *

Колюн вернулся с шампанским.

— Ты что? Офонарел? Гусаришь? Я тебе что сказал? Деньги беречь. Это ты так бережешь?

— Я сейчас не могу беречь. Давай…

— Осторожно, осторожно открывай. Дай, я. — И Иван открыл бутылку с тихим шлепком. Выпили всю в два приема. Колюн охмелел сразу и безвозвратно.

— Ну, пошли. На Невский, — сказал Колюн и пошел.

— Стой, на Невский с вином не пускают. И вообще мне на работу скоро. А ты тут с пьянством своим. Там «Прибрежное» было. Представляешь, сколько могли взять?

— Чего ты, Вань? Я шампанское только на Новый год пью. Рюмочку. Больше не достается. Так что, завтра с утра на Невский?

— Ну, естественно.

Ночью выпал снег, и, как оказалось, такого обильного не было уже двести лет. Он совершенно укрыл город многих революций и перевоплощений. Он укрыл дома, площади, набережные, дворцы и трущобы. Легкий туман принудил водителей зажечь желтые фары, а дворников разразиться уму непостижимыми словами.

Иван, еще с ночи чувствовавший неладное, выглянул в окно и ужаснулся. Потом стал собираться. Он собирался и приговаривал: «Жена аптекаря, вся в папильотках, свежа как роза, полуодета, с утра распевает звонким фальцетом любимый романс „Мне грустно что-то“».

Он трудился до двух часов дня.

Колюн очнулся около одиннадцати утра. Сладко спится в Петрограде-городе на Петроградской стороне. Проснувшись, он решил наконец первый раз за время своего приезда умыться. Взял из чемодана все чистое, полотенце, бритву, шампунь, мыло. Вернувшись в комнату, он нашел утюг, навел на брюки стрелки и сделал еще много полезного. Например, собрал со стола всяческие объедки и опитки, не зная, куда все это деть, отнес в угол, за ширму. Там обнаружил он встроенный шкаф, а в шкафу находился костюм Ивана, обе его рубашки и с десяток пустых бутылок после самого разнообразного вина. Тогда Колюн включил громкоговоритель и стал слушать ленинградские новости. Взял с полки книжонку, и тут появился Иван. Совершив невозможную работу, он получил в ЖЭКе пол-литра технического спирта, чуть-чуть попахивающего резиной.

— Устал. А, читаем? «Вислы замедленный бег, башни и стены…» Люблю такое. Ты хоть помнишь, как мы во Фрунзе, в военном городке, рубль нашли?

— Конечно. И как тратили, помню.

— Я вот опять кое-что нашел, — объявил Иван. — Счас пообедаем — и на Невский.

— Слушай, Вань. А ну его, обед. Пошли сейчас.

— Офонарел? Я пихлом шесть часов двигал. Я жрать хочу. Что у нас жрать есть? Нет ничего. Дай-ка мне рублика два. У меня аванс завтра, — совершенно раскрыл он свои карты.

— Я завтра уезжаю уже. В полдень.

— Это куда тебя несет?

— Домой.

— Тебе что, тут плохо?

— Мне тут, Вань, хорошо, но я не могу не уехать.

— Так. Ладно. Деньги береги. Я сейчас.

Иван пошел к соседу. При любой полувоенной ситуации тот обязан был дать червонец, иначе он нарушил бы кодекс. И Иван бы нарушил, если бы не дал. Морды накануне бей до крови, а червонец давай. Иван строго поблагодарил соседа и отправился в гастроном. Но надо же! На Бармалеева давали «Колхети». Тогда Иван украл в универсаме пачку сливочного масла, банку «Славянской трапезы» и еще какую-то мелочь. Вермишель и хлеб просто купил. Большое. Не спрятать.

— Ну чего, Колюн, загрустил? Ты мне скажи, есть у вас там «Колхети»?

На «пьяный угол» пошли, едва очнулись. Было где-то около полуночи. Взяли опять шампани — на прощание и долгую разлуку.

Утром Иван на работу не вышел. Был у него отгул заначен. Проснулись рано. Колюн собрал чемодан, огляделся.

— Хорошо тут у тебя, — сказал он совершенно искренне, — уезжать жалко.

— Сейчас на Невский посмотришь. На Зимний. На Казанский. На Адмиралтейство. А чего Невский? Поехали в Петродворец. К фонтанам.

— Какие зимой фонтаны? — сообразил Колюн. — Да и времени-то час-другой.

— А я и забыл. Ладно. Потом приезжай. Летом.

Вышли в белый хладный мир. Двинулись к метро.

— Матка боска! Ну ты же совсем память потерял! А апельсины?

— Апельсины, — потупился Колюн, — у меня денег больше нет.

— Как нет? Я же беречь велел.

— Шампанское, Вань, дорогое.

— А зачем брал? Эх, голова садовая. Ладно. Пошли.

Они миновали один переулок, другой.

— Здесь. Стой. Я сейчас.

Иван чувствовал себя виноватым. И потому он ошибся. Взяв в зале две килограммовые сетки апельсинов, помытарился с ними и как бы положил на место. В секцию. А тем временем дернул полусеточку, сунул в клапан, надорвал на ощупь. Апельсины ушли вниз, как по лифту. Огляделся. Народ кругом вроде бы есть, но не очень обильный. Все как бы спокойно. И он положил в карман еще сеточку, и еще одну. Но промедлил. Долго стоял. И перебрал чуток. Внизу пальто потяжелело. Та девочка, что стояла для пригляда, что-то заподозрила, мигнула старшей по залу. Тут как на грех мужики из подсобки. Не вырваться. И ах ты! Милиционер яблоки румынские покупает… Взяли Ивана.

Составили на него протокол, потом отпустили под подписку о невыезде, а Иван все думал, что это шуточки. Экая мелочь — апельсины. Но магазинские показали на него как на постоянного вора. Сговорились. Составили список. Иван все не верил. Колюн же не уехал из города. Он не мог бросить товарища в беде. А когда на суде Ивану дали год, принес ему передачу. Батон сухой колбасы, буханку хлеба, папиросы «Беломорканал» и теплый шарф. Комнату у Ивана, естественно, отобрали, но Колюн бросил семью, переехал жить в Ленинград, пошел в дворники и получил свою комнату, которую честно отработал. Когда же пришло время перемен, пытался обменять ее на квартиру в отдаленном районе, но был «кинут» при сделке. Бесконечная история продолжалась.

Чистилище 

Вернувшись в гостиницу вечером, Пуляев в комнате никого не застал. Даже вещичек любителей полярной сельди не оказалось. Последующие поиски подтвердили простейшее предположение — Ивана с Колюном вычистили за нарушение режима. А жаль. Он искренне хотел послушать продолжение фантастической эпопеи двоих товарищей.

Сегодня он не пошел в демократический душ. Деньги некоторые имелись, и он отправился в сауну на Маяковке. Взял кабинет, долго отдыхал, вышел чистым и звонким. Попив пивка возле бани, отправился на свою лежанку. Наломавшись на чистке чердака и оттянувшись в бане, уснул мгновенно, держа в уме такую мысль: вот поспит полчасика, оклемается и увидит снова Ивана с Колюном. Больно крутые получались здесь законы внутреннего распорядка. Или, точнее, не совсем обычные для таких заведений.

Проснулся он часов около десяти вечера. Свет в комнате не горел, но все же различался новый постоялец на койке Колюна. Пуляев встал, сходил в туалет, вернулся. Новая персона оказалась мужчиной неприметной внешности, без признаков бытового пьянства и какой-либо степени ожирения. Одет он был в спортивный костюм, хороший, но не новый. Видимо, давно носил его.

— А где два товарища? — поинтересовался Пуляев у мужика, назвавшегося странно, Охотоведом. — Не вернутся уже?

— Увы. Шанс не использован. Чаю выпьем?

— Конечно.

Охотовед оказался парнем смышленым. Как бы и не расспрашивал ничего, но Пуляев неожиданно заметил, что рассказал про себя все, в рамках дозволенного Зверевым и собственным разумением. Про себя же новенький не сказал почти ничего. Охотовед да Охотовед. В тюрьме не сидел, как сюда попал — сам не понимает.

Вначале они обсудили проблемы футбола. Охотовед выведал эту слабую струнку Пуляева, и часа полтора они перемывали кости первому составу сборной, потом «Зениту», потом углубились в страны и дебри.

Затем прошлись по реформаторам. Тема эта была скользкой, и Пуляев раскрывать душу остерегся. Охотовед же проявил завидную эрудицию, так и сыпал персоналиями и событиями. При этом невозможно было понять, на чьей он стороне, и если случатся баррикады, то на какой половине игрового поля он окажется.

Разговор этот Пуляева разбередил. Он мысленно проделал весь путь от достопамятной даты в Пулкове до договора со Зверевым и сегодняшнего вечера. Ему стало себя жаль. И Охотовед заметил и эту перемену в нем.

— Я вообще-то здесь с инспекцией.

— То есть?

— Моя фамилия Бухтояров. Я директор этого заведения.

Пуляев рефлекторно поправил одеяло под собой, сел ровнее.

— Не переживай. Мне утром уходить отсюда. Дел полно. Начальник должен все знать досконально. Так ведь?

— Естественно. Меня-то тоже вычистите? — спросил Пуляев с надеждой.

— Тебя-то за что? Ты водку здесь не пьешь, с кухни селедку не воруешь.

— Какую селедку?

— Представляешь, они ночью пошли закуску искать. Не хватило им. Вспомнили, что на ужин давали сельдь. Умудрились на кухню пробраться. Взяли только две полуторакилограммовые банки. Больше ничего. Гуманисты.

— С селедкой связано для них такое слово, как счастье… Вчера излагали.

— То было вчера.

* * *

— Так было у тебя счастье в жизни? Хоть несколько дней?

Пуляев призадумался. Он догадывался, что вопрос этот не праздный и от того, как он сейчас ответит на него, зависит, может быть, дальнейшее продвижение его по Дну. Наслушавшись всякого за время своего внедрения в тонкий и чуткий мир бомжей, он мог бы легко сымпровизировать, сочинить такую историю, что задавший столь простой и вместе с тем печальный вопрос долго бы переваривал байку, просчитывал, что в ней правда, а что присказка. Но он решил говорить правду, и ничего, кроме нее. После того как Колюна с Иваном «интернировали», а уж какова была история, сколько поэзии, слез и ликования, а всего-то распитие, да и Бог с ним, и мелкая кража, а иначе как же назвать несколько банок с селедкой, и только исключительно по прихоти ностальгии, Пуляев чувствовал внимание к себе уже не кожей и шестым чувством, а хребтом.

— Ну, слушай. Тебе вставать-то завтра раненько?

— Ну, все относительно. Ты начинай, а я чайку сделаю. Излагай про свое счастье.

— …Это же и впрямь счастье. В командировку, на юг, летом. Правда, всего на пять дней. Но ведь никто еще не стреляет и не бомбит города. Будущие полевые командиры ходят на службу в потребкооперацию, а то и просто торгуют шашлыками на пляже.

Полтора дня туда, полтора обратно, два на месте и в пятницу вечером как штык обратно. Красивое слово — штык. Отчетливое. А раз так, значит — придется. Я не страдал от собственной неисполнительности, будучи тогда инженером. Велено — будем. Скажут — сделаем. А билет есть и туда, и обратно, так как сам шеф звонил в Аэрофлот. Чего ж не успеть? От Майкопа до Туапсе три часа автобусом. Но автобус утром. Есть еще один, в час дня, но на нем уже не имеет смысла. Так вот. План был такой: в Майкопе за день управиться, и утром…

Я купил новые плавки, майку и другое полезное барахло. Дело же в Майкопе было несложным. Поговорить по пустякам, взять чертежи, оставить письма и прийти в штыкообразное состояние.

В субботу я купил бутылку водки.

— Ну, начинается. Если и дальше про закуски и вино, ты мне неинтересен.

* * *

— Дальше и про то, и про это. Но мне кажется, что я как раз интересен тебе, мастер. Закон был полусухим, и кто знает, что там за ситуация? А после дня на пляже, намаявшись, накупавшись, обалдев после длинного дня, около полуночи, в номере… Беседа за жизнь с соседом. Примерно таким, как ты. Все обсудить в галактике. Все оспорить. А вот одному оставаться в номере не хотелось. Не любил я этого никогда. Но вот только чтоб сосед не храпел. Возможны были также всякие варианты. Знакомства… Тогда отдельный номер все же предпочтительней. А номер будет. До меня в Майкоп Трунов ездил много раз, и ситуация находилась под контролем.

И я полетел. В Краснодар самолет прибыл в четыре часа утра и совершенно благополучно сел, что тогда происходило сплошь и рядом. Ожидая автобуса, я купил кулек черешни за сорок копеек, а потом еще один. И потом при малейшей возможности покупал то клубнику, то яблоки, то груши. Что видел, то и покупал. Дорвался.

Накануне я бегал по Москве. Сумку сдал в камеру хранения. Но так как камера была не автоматическая, водку свою положил в пакет и забрал с собой, так как случалось, что изымали из сумок лишнее, а хлебное вино чаще всего. Ходить по городу с водкой в пакете нужно было осторожно, чтобы не пристукнуть о парапет или другое препятствие. Это было несколько утомительно. Я два раза сходил в кино, послонялся по ВДНХ, потом оказался в Сокольниках. Уже по инерции, выполняя программу, встал в очередь в «Жигули», но, не успевая, бросил.

Теперь я был в Краснодаре, водка осталась цела, лежала в сумке, и черешни временно не хотелось. Потом подошел автобус на Майкоп. Через три с половиной часа я был там.

В столице Советской Адыгеи все пело. Государственные катаклизмы пока ее не коснулись. Люди были, по-видимому, счастливы. Из громкоговорителей, бывших совершенно всюду и работавших на все сто, лились военные марши. Как будто Адыгейское государство готовилось к войне. Так мне тогда подумалось — и я рассмеялся. До гостиницы по прямой главной улице с полкилометра или три четверти. Марши не утихали. Я улыбался всем прохожим. Они не отворачивались.

В гостинице над моими рекомендательными письмами посмеялись. Случалось и такое. Или Трунов тут в последний раз напакостил. После долгих мытарств и унижений я поселился в небольшой окраинной гостинице, нигде не указанной и не значащейся. Было далеко за полдень. Все постояльцы комнаты находились на месте и недавно закончили пить одеколон, что я безошибочно определил. В комнате находились еще трое, и все смотрели на меня красными глазами. Оставлять в номере свою бутылку было бы самоубийственным поступком. Никакой камеры хранения в гостинице не было в понимании этого смысла. Комнатка за спиной администраторши. Из нее бутылка исчезнет так же блистательно, как и из механической камеры на вокзале. Плановая проверка, поиски левых джинсов для местной фарцы и прочее. За командированными нужен глаз да глаз. И я, прикрывая сумку телом, переложил бутылку в пакет. Красноглазые конечно же отследили манипуляцию, но не решили, как быть дальше.

На заводе в этот час был обеденный перерыв, и я решил пока послоняться по городу, потом быстренько сделать дело, а уже после пообедать. Меня совершенно поразил магазин с вывеской «Хлеб». Здесь можно было ткнуть пальцем в булку или другой какой лаваш — и получить точно такой же, но горячий, через несколько минут. И не из печи СВЧ, тепло которой мертвое и противоестественное, а из нормальной электропечи, где этот хлеб и выпекался. Я порадовался, купил лепешку и, покусывая ее на ходу, отправился далее. По пути увидел персики, купил полкило за рубль с чем-то и съел, даже не помыв. Единственное, что можно было в те времена получить от такого приключения, — легкое расстройство желудка. Но он у меня еще не был испорчен импортными консервами. И тут я увидел книжный магазин. От мысли, что здесь стоит какой-нибудь нечитаный Саймак, я весь затрясся. Трястись-то следовало не от этого. Сейчас я при виде шизофантазмов на развалах лишь недоуменно улыбаюсь. Тот Саймак был лучше.

Я вошел в магазин, порадовался обилию полок, приметил что-то наверху и потянулся к переплету. Тогда-то я и услышал характерно скорбный звук, которым завершилось печальное и краткое падение на мраморный пол пакета с заветным и долготерпеливым сосудом.

Я обмер. Все замолчали вокруг. Тогда я нагнулся и медленно поднял пакет. Сбоку, почти снизу, ударила тонкая упругая струйка, и я попробовал зажать ее пальцами.

Стакан мне был нужен, тара, банка… До ближайшего гастронома пятьдесят метров. Я зашагал туда широченными шагами. Тем временем осколок прорезал пакет в другом месте, сантиметрах в десяти от первого.

«У, правительство проклятое», — проговорил я отчетливо, но правительство-то по большому счету было ни при чем, а в гастрономе оказался перерыв. На заводе перерыв, в гастрономе, везде и всюду. Только вот водка истекала на асфальт, сворачиваясь в компактные лужицы. Я озирался, как зверь. И вот оно! Автомат газводы.

«А вот бросить его. На хрена мне все это? Не ко времени. Но как же бросить, когда вез столько и берег так».

Я выждал очередь, короткую, но все же невыносимо долгую, получил в руки единственный стакан, поставил его на асфальт и начал медленно сцеживать водку.

«Ох!» — выдохнули окружающие. Я нацедил полный стакан. Сверху плавали охвостья черешни и хлебные крошки.

«Да зачем я тебя покупал-то?!» — заорал я на лепешку, еще теплую, но уже напитавшуюся с краю водкой. Я поднял стакан.

— …Так ты все-таки алкаш!

— Я сейчас рассказывать перестану. А между тем счастье так близко…

* * *

Я посмотрел стакан на свет. «А фабрика? Как же я пьяный пойду? А вез сколько! А берег!» И я с отвращением победителя выпил стакан — медленно и тошнотворно. Было жарко. Пот на мгновение перестал выступать на лице, но тут же брызнул изо всех пор. Пожалел, что выбросил лепешку. Сейчас бы откусил с сухого края. Еще, наверное, теплого.

«Ну, не оплошал», — заговорили окружающие.

«Такой оплошает. Как же».

«Стакан давай назад! Тут воды выпить не из чего». — Очередь сглотнула одновременно со мной. И одновременно поморщилась. Я наклонил пакет еще раз и нацедил еще с полстакана, мутных и горьких. Я глубоко вдохнул, выдохнул, зажмурился и теперь уже совершенно через силу, ненавистный сам себе, «дожал». Водка стояла в горле и норовила выплеснуться обратно. Я перетерпел, но тут зааплодировал мужчина, стоящий крайним и, очевидно, завидовавший. Его поддержали. Не часто же случается такое.

«Героям слава!»

«Слава героям!»

«Пойди, мужик, закуси скорей, оплошаешь».

Плошать не следовало.

Я свернул за угол, дабы сразу покинуть место происшествия, а свернув, тут же выбросил пакет, который зачем-то все продолжал нести. Тот упал с шелестом и всхлипом, будто живой.

«Странно, — подумал я, — ни в одном глазу». Но пока брал в столовке суп, утку и еще что-то, в одном глазу появилось нечто, потом в другом. А потом я стал стремительно пьянеть.

Очнулся я в гостинице от боли в голове, мерзости во рту и членах, но более всего — от ощущения неминуемого несчастья.

— …А говорил — счастье. А теперь про несчастье.

— А ты можешь отличить добро от зла? Счастье от его антипода? Ну вот. Слушай дальше… Комната была прокурена. Я спал одетым поверх одеяла, встал и без помех вышел в коридор.

«Чего, сынок?» — встрепенулась коридорная.

«Чего, чего. Пить хочется».

«Там», — махнула она рукой.

Я побрел. В мужской, как она называлась, комнате все было совмещено и нечисто. Пересилив себя, я наклонился к крану, но тут же проворный таракан пробежал перед носом. Я плюнул и не попал в таракана, пить не стал, спустился вниз. Рядом с гостиницей, кажется, был еще один спасительный автомат.

«Куда вы ночью? Чего не сидится?»

«Прогуляться хочу».

Злобная и заспанная дежурная вышла к двери и отодвинула задвижку.

«Постучишь потом».

Я сразу же увидел автомат и так, словно от этого зависело, жить или не жить, поспешил к нему.

Стаканов было даже три, но вот монеток — ни одной.

Здесь я оплошал. Были двугривенные, были пятаки и прочая мелочь. Бумажные деньги были. Но ни копеечки, ни троячка. А вокруг — ни души. Только черная адыгейская ночь и предчувствие гражданской войны. Я помыл стакан над хлипкой струйкой, поставил его в стаканоприемник и ударил по автомату кулаком в то место, о котором знал с детства. Не вышло. Тогда подумал немного и ударил в режиме второго варианта — сразу в двух местах и с оттягом. Автомат сработал и выдал то, что требовалось. Без сиропа. Как и нужно, чего и хотелось. Втянул в себя великолепную холодную воду, щекочущую горло. — Уверенно поставил стакан под трубочку и повторил удары. Теперь, выпив уже медленно, пришел в себя. Только теперь посмотрел на часы. Без четверти три. Так долго спал и не помнил себя! Прошелся по улице, вернулся было к «отелю», но это было противоестественно, и остаток ночи я провел на вокзале.

А с утра началось! Дела на заводе сладились как нельзя лучше. К пятнадцати часам. И вообще все переменилось. В гастрономе за городским парком отыскалось пиво. Я купил три бутылки и одну выпил тут же. Естественно, пляж уже накрылся. «Ну что, попил водочки?» — спросил я себя, ненавистного. Чтобы лишить себя возможности нехороших ассоциаций, забрал из гостиницы сумку. Решив поехать в Краснодар другим путем, чтобы больше в этом мире увидеть, я отправился туда поездом. Самолет, возвратный и надежный, вылетал на следующий день в одиннадцать. Значит, оставалось еще некоторое время. Выбирая поезд, а большого выбора не было, увидел над кассой: «Туапсе 17.05». То есть через семь минут. И, ни о чем более не думая, купил билет.

Поезд шел по горам и ущельям, туннелям, другим невообразимым ранее местам, диким и прекрасным. Когда поезд остановился, пришел миг превращения дневного бытия в сумерки. Я сошел на перрон, и тут же начался мелкий курортный дождь.

Чудесное странствие мое по вечернему, а после по ночному городу, сидение на волнорезе, кофе в полуночной забегаловке, морской вокзал, промокшие ноги, опять волнорез… Неожиданно для себя я купил открытку с видом местного пляжа и написал что-то женщине, с которой не виделся уже лет десять. Потом я разулся и шел по кромке прибоя так долго, как смог, потом нашел сухой угол под навесом и долго лежал, закинув руки за голову.

Я с трудом заставил себя сесть в краснодарский поезд. Подумать только, не приедь я тогда в Туапсе или приедь утром, когда пляж и толпы, а после непременно уехал бы в семнадцать часов, так вот, в этом случае ничего этого не было бы никогда. Поезд тронулся…

* * *

Охотовед привел их к кирпичной стене мертвого механического завода. Только в конторе еще блуждали тени забытых предков. Десяток служащих, бухгалтер, директор. Оборудование в цехах было большей частью демонтировано и вывезено. После того, как ловцы удачи завершили «демонтаж»: срезали остатки кабеля, унесли посильное, после того, как ночью кто-то попытался с помощью автокрана забрать и вывезти последнее на «КамАЗах», на территории появилась-вооруженная охрана.

— Я тут бывал раньше. Так что вы у меня в гостях.

— Что за работа-то? Робу дашь? — поторопился выяснить обстановку рыжий.

— Все дам, что потребуется. Куда лезешь в дыру? Нам вот туда.

Охотовед указывал на заводской стадиончик. Трибуна человек на пятьсот, стойки футбольных ворот, невесть как уцелевшие, поземка на гаревой дорожке, уже в отметинах времени. Прошли к подсобке. Раньше здесь переодевались футболисты. Охотовед открыл дверь своим ключом. Вошли.

— Перед работой, может, нальешь? Хорошо бы. Работа шепчет. То есть погода подсказывает.

— Переодевайтесь пока. — Охотовед раскрыл свой баул и стал вынимать оттуда спортивную форму. Застиранные майки с номерами во всю спину, трико, разбитые, но все еще живые кроссовки и кеды. Размеры соответствовали, недаром в ночлежке записывали габариты. Даже шерстяные носки дал Охотовед. Тонкие, но настоящие. Как будто целую команду раздел. Команда давно перестала существовать. Как и завод. Форма же осталась.

— Лихо! Смело! — загоготали бомжи. Из второго баула появились хоккейные свитера.

— Это чтобы не простудиться. А можно и телогрейки. Кто хочет телогрейку?

Захотели трое. Затем Охотовед выдал всем спортивные шапочки, тоже тронутые молью и временем, но для работы вполне годные.

— Пошли на выход.

Зрелище впечатляло. Бомжи оглядывали друг друга, показывали пальцами, покатывались со смеху.

— Построиться! — приказал Охотовед.

Семеро страждущих мужчин построились в шеренгу по одному и даже были рады происходившему. Возвращалось забытое, заворочалось внутри сокровенное и необъяснимое. Каждый вспоминал, как и когда последний раз бил по мячу. Никакого мяча сейчас, однако, не было.

— Я обещал заплатить за работу. Я заплачу. Работа такая. Сейчас вы пробежите десять километров по гаревой дорожке. Времени на все про все час. Тот, кто уложится в пятьдесят минут, положит в карман приз.

— Чего? — завопили бомжи. — Бежать? Куда бежать? Чего?

Охотовед, предполагая и зная, что сейчас должно произойти, вынул и показал пачку денег и ведомость. В ней черным по белому были перечислены фамилии, свою Пуляев нашел под номером пятым, и проставлены суммы. По сто тысяч рублей.

— Что, просто пробежать? — не верила «команда»…

— Не просто. Первые три места призовые. За третье еще сто тысяч. За второе плюс двести. За третье четыреста. Вот ведомость на премии. Подпись, печать. Фамилии сейчас проставим. Вернее — через час.

— А зачем это?

— Чтоб вы не переживали, это для науки. Я вам измерю давление, пульс, занесу в протокол. Создается реабилитационный центр для вашего брата. Это как бы тест.

— А что, если мы сейчас тебя свяжем, а потом деньги заберем и гудеть? Тогда как?

— А вот кто это идет к нам? Вон, от дыры в заборе?

Это шел хранитель заводской недвижимости с самым настоящим автоматом «Калашников», в сапогах и полувоенной форме.

— Здорово, бойцы!

Рот до ушей, с Охотоведом за руку, присел на трибуну, готовится представление смотреть. Потом еще один подошел. Без оружия.

— Ну как сегодня? Играем? Я вот на того ставлю, хитрого. — И обладатель автомата указал на Пуляева.

Смех сам собой прекратился. Тем более что такие деньги на дороге не валяются. Многое можно прикупить. Особенно если выиграть.

И Охотовед дал старт.

Пропитанные водкой и консервантами, мужики побежали. Пуляев решил не усердствовать вначале. Впрочем, как почти и все. Только рыжий рванул, вышел вперед, засучил ножками. Охотовед отобрал самых непропащих мужиков. Тех, что имели шанс выпутаться. Пуляев знал здесь почти всех. Инженер, сварщик, наладчик оборудования, снабженец, офицер. Когда-то они были маленькими, им дарили подарки на дни рождения, ставили в домах, которых теперь нет, елки к Новому году. Теперь они в неуклюжей списанной форме и плохо подобранных кедах бежали по кругу забытого Богом стадиона за деньги. Круг здесь оказался в четыреста метров, как определил Пуляев после первого же. Значит, оставалось еще двадцать четыре. Он и время прикинул, доводилось раньше бегать. И понял, что темпа этого, кроссово-спокойного, ему не выдержать. Но чтобы продолжить путешествие по этому невозможному полигону, он должен был добежать. И оказаться при этом не последним.

Через семь кругов остановился снабженец. Встал, тяжело задышал, замахал руками, медленно пошел с дорожки.

— Я забыл сказать, — объявил в откуда-то взявшийся мегафон Охотовед, — что доля сошедших с дистанции делится на всех. Всем поровну, независимо от занятого места.

Снабженец дернулся, засуетился, поднял голову. Он отставал уже на круг, но все же вернулся и опять побежал.

Пуляев вошел в дыхание на пятнадцатом кругу, оглянулся и увидел, что бегут они уже впятером. Пот, едкий и спасительный, заливал глаза. Он бежал третьим. Впереди теперь инженер, за ним рыжий бомж. Немного ускорившись и поравнявшись с ним, Пуляев понял, что никто из них не получит большого приза. Легко и размеренно бежал рыжий, дыхание его, поставленное и глубокое, не вызывало сомнений в том, что это просто-напросто подставка. Охотовед красиво провел их. Оставалась надежда на второй приз. Он оглянулся. Наладчик отставал метров на тридцать. Между ними топотал офицер. Лицо его, совершенно багровое, сочащееся уже не потом, а какой-то сокровенной жижицей, было перекошено. Старший лейтенант, артиллерист, после училища попал на настоящую войну, видел всякое, семью потерял, натворил что-то, из армии вылетел, спился. В «Соломинке» его просвечивали дольше всех, все не верили в такую судьбу. Он был плотным, кривоногим, невысоким. Таким представлял Пуляев себе капитана Тушина. За пять кругов до финиша рыжий вышел вперед, не отрываясь особенно. Он мог бы легко дожать дистанцию, но нужно было соблюдать правила игры. Вторым бежал Пуляев, бежал уже на автопилоте, дыша часто и редко. Вот уже и розовые круги перед глазами показались. Они то утончались, то становились широкими и толстыми, словно бублики. Третьим шел Офицер, но Пуляев не видел этого, так как не мог оглянуться. Вернее, не хотел рисковать. Деньги эти были ему и не нужны вовсе. Ему нужен был ход на Дно. И между этой дверкой и ним оказывался фальшивый бомж, бегун, беглец рыжий и ненавистный. И тут Пуляев услышал тяжелое дыхание Офицера слева. Тот втерся между ним и бровкой, протолкнулся, отвел Пуляева плечом и рванулся вперед. Бедняга. Он, видимо, ошибся в счете. Бежать-то оставалось два с половиной круга. И когда остался всего один, Офицер сошел. Он стоял на карачках и плакал. Воздух с хрипом проникал в его легкие, с посвистом уходил. Офицер плакал. Рыжий начал ускорение слишком поздно. Видимо, заигрался или надеялся на скорость свою. И тогда Пуляев вдруг ощутил надежду. Если бы рыжий вот сейчас побежал в полную силу, ничего бы не произошло. Но он продолжал подыгрывать, держал «шишку». И за сто пятьдесят метров до финиша Пуляев начал свой спурт. Это получилось так неожиданно, что рыжий разрешил ему убежать метров на двадцать и все ждал, когда же Пуляев сломается. У Пуляева не было сил. Но в нем ожила ненависть. Рыжий ускорился по-настоящему, когда до конца оставалось метров сорок, и с недоумением обнаружил, что расстояние между ним и Пуляевым не сокращается. Так они и закончили. Недоуменный бегун на средние дистанции и Пуляев, не видевший уже ничего, кроме красной точки — маяка, на который он бежал, и тот все приближался, пока не раскололся на миллион горячих брызг. Он выиграл.

* * *

Горячий душ сделал свое дело. Пуляев словно заново родился. Когда лег на чистые простыни на спину — почувствовал позабытую мышечную радость. Он знал, что немного погодя, через час примерно, почувствует голод. Такой, какого давно не чувствовал. Он купил полуторалитровый баллон лимонада и уже выпил почти весь. Следующей покупкой стал радиоприемник «Сони», чуть больше спичечного коробка, с наушниками. Всего сорок восемь тысяч. Теперь он слушал музыку, отходил от неожиданного забега на выживание, ждал возвращения Охотоведа. Колюна и Ивана больше в гостинице не было. Они нарушили закон. Теперь Иван проявляет воровской артистизм где-то в городе.

Пуляев собрался было выйти за кефиром, тушенкой и чаем, но наконец вернулся Охотовед. И не один. Офицер, сегодняшний неудачливый бегун, был с ним.

— Чемпионам физкультпривет! — объявил Охотовед.

— Шутите, господин администратор.

— А вот этого не нужно. Не господин, а товарищ.

— Чему был посвящен забег?

— Какой торжественной дате? Выберите сами.

— Я вообще-то ужинать собрался. За кефиром пойти.

— Вот это отлично придумано. Но кефир сам пришел. — Охотовед стал вынимать из сумки бананы, макароны, пакеты с соком, еще какие-то свертки и действительно — кефир. — Садись, старлей. Твоя койка вот та. Он сегодня с нами переночует, не возражаешь, чемпион?

— А кто четвертым будет?

— А вот четвертого не нашлось сегодня. На троих разольем. Садись к столу, команда молодости нашей. Эликсир жизни ждет. Белый и животворный.

Разговор, которого так долго ждал Пуляев, состоялся около полуночи. Охотовед предложил работу и жилье. Работа в области. Деньги каждую пятницу. Работать руками и головой. Жить в отапливаемых коттеджах. Тем, у кого сохранились трудовые книжки, можно сделать запись. Что за работа? Работа серьезная и для массового бомжа не годится. Нужно, чтобы руки не тряслись и голова была светлая. Во время работы сухой закон. Питание трехразовое, горячее. Офицер — Семен Ильич — за предложение ухватился сразу. Пуляев как бы раздумывал.

— Я город люблю. Меня учил один мужик, три ходки: не люби деревню. Люби город.

— А ты в город еще вернешься, — пообещал Охотовед.

— А чего ты себя так зовешь? Ты действительно в зверях разбираешься? Или стеб такой?

Охотовед смотрел в глаза Пуляеву долго.

— Позже, позже…

— Позже — это как? Завтра?

— Красивое слово — «завтра». Но не совсем точное. Нужно говорить точнее. А вот как — трудно сообразить. Так что завтра утром выезжаем. Койки сдадим — и на Московский. На электричку.

— А потом куда?

— А о маршруте объявлю дополнительным образом.

Пуляев уснул около часа ночи. Только тогда совсем «отстоялся» пульс. Отлегло от сердца.

В восемь утра Охотовед разбудил их. На столе уже ждал заваренный чай, бутерброды с докторской колбасой, сметана.

— Сколько мы тебе должны? Это же не от ночлежки? — спросил Пуляев.

— Это от спортобщества. Входит в условия контракта.

В метро, когда они с Семеном Ильичом решили было перейти на другую ветку, там, где Московский вокзал, Охотовед придержал их, и они вышли на «Литовской».

— На Обводный нам. На автостанцию.

— А говорил про электричку.

— Будет вам и электричка, будет и паровоз с запасных путей. Немного погодя.

В автобусе им суждено было ехать недолго, часа полтора. Вышли на шоссе, у поворота. Слева Ладожское озеро, справа нитка электрички, как они смогли сообразить с Ильичом. Подождали недолго попутного автобуса, и действительно, минут через пятнадцать показался «пазик». Доехали до большого поселка. Там Охотовед засуетился, закружил по привокзальной площади. К нему подошел мужик в советской полевой военной форме, но без погон. Пожал всем руки, пригласил в кузов вечного странника дорог — «ГАЗ-53».

— Может, вернемся, Семен? — толкнул Пуляев старлея в бок.

— Иди ты. Вернуться всегда сумеем. Посмотрим, куда нас привезут.

— Ну гляди, Суворов. Не оплошай.

Дорога, когда-то крепкая, «функциональная», знала, как видно, лучшие времена. Слева и справа возникали забытые Богом домики. Рабочие поселки бывших торфоразработок. Кое-где, поближе к шоссе, еще наблюдался дымок над крышей и призрачное перемещение жителей. Начиная с третьего поселка — полное запустение.

Остановились в пятом. Десяток бараков, бывших когда-то жилыми. Это скорбное путешествие по местам, когда-то обжитым и веселым, по местам, где жили молодые люди, ходили бодрые парторги и председатели, жила надежда и крутились радиолы на танцах, бегали дети и шли утром мужики с удочками к озерам, привело и Пуляева, и Семена в философское расположение духа. Мертвые города страшны. Мертвые поселки гораздо страшней. Это убитая надежда. Город, пустой и слезоточивый, пережил радость новоселий. Люди уже успели пожить, купить диваны и телевизоры. А те, что жили в поселках, может быть, и входили после в новую квартиру, переступали порог, а чаще разлетались, как пыль на ветру. По городам и весям. И ни один город не стал для них своим. А тот, где они родились, не принимал их.

Шли еще около часа по лесной дороге.

— «Собаку Баскервилей» читали? Говорят, воют по ночам. Кругом болотина.

— Ты куда нас привез, командир? — продолжал недоумевать Пуляев, да и старлей настороженно вертел головой, был недоволен.

— А мы и пришли — уже. Вот пост.

— Какой еще пост?

— Обыкновенный. Часовые с ружьями. Ну ладно, ладно. Ружья не про вас. Акционерное общество «Трансформер». Прошу!

Они увидели ограду из аккуратной свежей сетки без разрывов, покрашенные в серый цвет стойки, ворота, будку КПП, а в ней мужика в такой же форме, какая была у водителя возле автостанции. Только этот был в шинели офицерской, но также без погон, и в фуражке, где только звездочка пятиконечная и никакого двуглавого орла. А на плече — ремень автомата.

— А почему оружие? Бутафория?

— Оружие настоящее. Есть лицензия. Это частное владение. Охрану любезно согласилось взять на себя предприятие «Андрис».

— Что-то не слыхал о таком, — усомнился Пуляев. — Ты-то что молчишь, Семен? Хочешь ты на частную территорию?

— Не хочешь — не ходи! — взвился старлей. — Хочешь по кругу бегать — бегай. Я жрать хочу и работать.

— Ты не жрать должен хотеть, а защищать Родину. А потом уже думать о социальной защите. А если надо — жить в палатке посреди чистого поля и там подохнуть. Вы же, суки, присягу нарушили! У вас же оружие было. Надо было этого, с отметиной, тогда на фонаре повесить. Тогда бы и Наджибулла был сейчас жив, а мы сидели в Исламабаде, дальше бы думали, куда двигаться.

— Вы чего распалились? Будет вам и Исламабад, и меченый на фонаре. Шучу, конечно…

Они вошли на территорию «Трансформера». Три чистых, свежевыкрашенных щитовых домика. За ними — котлован, залитый уже бетоном, с торчащими отростками анкерных болтов, арматуры, бетономешалка. Под навесом сложены трубы, ящики, на которых номера комплектации, названия узлов.

— Компактная котельная, финская. Будем собирать.

— Зачем? — поинтересовался Пуляев.

— А чтобы тепло было. Зима-то холодная ожидается.

— Ты, Семен, котел паровой видел когда?

— Пошел ты… бегун.

— Бегун, беглец, искатель славы… Не переживай, Сема. Жрать нам здесь дадут. Только вот выпить не позволят.

— Ну, пошли, — прервал становящуюся уже традиционной дискуссию двух оппонентов Охотовед. — Дело ждет. Или не может ждать. Как правильно, философ? Чемпион, как правильно?

— Дело не ждет. Оно мастера боится.

— Что верно, то верно. Вот в тот домик, крайний.

* * *

— «Трансформер» — это акционерное общество. Функция — военно-патриотический, вернее, исторический клуб. Изучаем историю, участвуем в играх. Отсюда и форма. У нас всякая есть. Советская, финская, немецкая, американская. Ну, всякая. Та, которой нет, будет сшита в нашей мастерской. Игры, учения, хроники, учебники, праздники. Теперь ни один праздник не обходится без штыковой атаки и водружения знамени. Здесь, в этом бывшем рабочем поселке, а точнее, недалеко от поселка номер пять, находится официально взятый в аренду участок, где мы занимаемся скромным строительством. Здесь будем базироваться, проводить учения, отсюда будем выезжать на праздники.

— Кто это «мы»? — наконец решил спросить Семен Ильич.

— Члены клуба. Сейчас подпишите заявления с просьбой о приеме.

* * *

— А где остальные члены клуба?

— На одном из праздников. Вернутся на днях. А мы пока начнем котельную ставить. Мастера привезли уже. Спит пока. В домике. Вы с ним вместе поживете. На троих один домик. Две комнаты и предбанник. Да, кстати, деньги можете сдать на сохранение. Положу в сейф. Мой домик командирский. В середине. Пошли, выдам обмундирование. Спецуху. Постельные принадлежности в домике. Мастера звать Ринат. Он татарин. Молиться не молится, но водки не пьет. Поскольку обещал. Питаемся в хозяйственном домике. Есть повариха Феня. Прошу дуэлей не устраивать. Жду вас через два часа на ужин. А потом начнем работать.

— В темноте? — спросил Пуляев.

— А на что нам дизель-генератор и цистерна соляры? Посмотри внимательно. Что там виднеется между молодых осин?

Между молодых осин действительно виднелась цистерна. Кажется, намерения «Трансформера» были серьезными.

* * *

Пуляев искал полудюймовый сгон. Шестой домик все еще был без тепла, температура съезжала к нулю, а «шестерку» как заколодило. Трижды запитывали обратку и трижды падало давление в котельной. Ринат, вечно молчащий, которого он видел здесь только работавшим и спящим, то есть по двенадцать часов на оба состояния в сутки, ругался и снова перебирал систему. Пуляев постигал премудрости сантехнического ремесла быстро, пререкаясь с товарищами, свободно манипулировал дюймами и номерами стояков. «Сделаем дело — пошли к нам в ЖЭК», — предложил Ринат. Это было уже серьезно. Кого попало он бы не позвал, а работали здесь мужики крепкие. За две недели никто не принял ни стопки, хотя в принципе уйти с территории «Трансформера» было можно. А в поселках водка была. Ведь жили же там люди. Значит, была и водка. Деньги каждый сдал на пороге этого странного мира Охотоведу, и тот положил их в сейф в командирском домике. Но были и заначки, и инструменты, и другое полезное в хозяйстве, годное к натуральному обмену. Так и поступил Витек, бомж, прибывший со второй партией десять дней назад. Охотовед, обнаружив криминал, без слов вернул Витьку имущество, карманную сумму, с которой тот пришел сюда, болоньевую сумку с набором детективов и посадил в машину, отправлявшуюся на «Большую землю». Все вышли его провожать и потом долго стояли у КПП, пока не стих где-то на лесной дороге голос двигателя.

Они не знали, что ни в какой Питер машина не пойдет, а на Мурманской дороге повернет направо, а в кузове вместе с Витьком будут уже два других мужика, и они попросят его не волноваться. Витька не утопят в болоте и не зароют в землю, там, где старые окопы и тщета времени победителей. Он окажется в отстойнике, где уже настоящая охрана и работа посерьезней, чем в «Трансформере».

— Почему «Трансформер»? — спрашивали они у Охотоведа.

— Не верьте буржуазным анекдотам. Товарищ Нетте, человек-пароход, вовсе не первый представитель этого искусства. Первым был Гуинплен. Человек, который смеется. Ничего смешного. Вы трансформируетесь здесь в людей, обретаете достоинство. Поскольку главное для человека — это свобода. Но нет свободы без труда.

— А работа разве не делает свободным? — спросил Офицер.

— Есть только одна свобода, свобода полета. И кому, как не тебе, знать это, бывший командир Пусковой установки оперативно-тактических ракет. Свобода поиска, свобода пуска.

— На «Большую землю» когда?

— Да когда хотите. Вот только запустите шестой домик. Потом встретим пациентов. И все. На Родину. Хотите — туда, хотите — сюда. А есть еще одна работенка, недалеко отсюда. Кто желает, может подряжаться. Работа с механикой. Я думаю, тебе понравится, офицер Семен Ильич.

Были опасения, что никаких денег Охотовед не заплатит. Но настал час расчета, и Охотовед достал бланки нарядов, которые он, оказывается, закрывал на все операции, табель, пощелкал машинкой, заполнил ведомость и пригласил всех в командирский домик.

— Может быть, кто-нибудь хочет остаться? Ринат вот остается. На всю зиму. Ему здесь нравится. Кто-нибудь хочет вторым номером? Хлопот почти никаких, трубы новенькие. Котельная с иголочки.

Заплатил Охотовед щедро. Более чем щедро. И тогда нашлись желающие остаться.

Уезжать должны были пятеро.

— А кто хочет еще работу, поинтересней этой?

Предлагаемая работа была следующим уровнем, который приближал, по всей видимости, к конечной цели. Пуляев ждал, когда кто-нибудь примет предложение Охотоведа первым. Но не дождался.

— Я предлагаю тебе и тебе. Вы больше всего соответствуете. Можете отказаться, но не советую, — захохотал бог и повелитель.

— Я иду, — согласился Офицер. — Только вот с деньгами как?

— Хочешь гарантий? Это естественно. Заедем в любой населенный пункт на трассе, положишь деньги в сберкассу. Оставишь себе на прожитье. А ты, Пуля?

— А я тебе доверяю.

— Слышишь, Офицер? Пуля доверяет.

— А я лучше положу.

— На меня?

— На счет в сберкассе.

— Дело хозяйское.

— А для кого мы это все делали, начальник? Кто тут будет жить-то? Богатые люди, чтобы слушать вой собак на болоте и медитировать?

— Здесь будут жить просто люди. Те, кому нужно выжить. А медитации у них — дело прошлое.

* * *

Первая машина с «отдыхающими» появилась под вечер. Из кузова спрыгивали на землю, подавая друг другу руки, обитатели дна. Пуляев не раз видел их в городе. Они были все на одно лицо, но ему казалось, что кого-то он встречал, кому-то отдавал пустую бутылку из-под пива. Опасливо озираясь и перешептываясь, они разбредались по указанным помощниками Охотоведа домикам, получали постельное белье, шли в баню и столовую. Мелькнула голова рыжего бегуна.

— Кто-нибудь что-нибудь понимает?

— Чего тут понимать. Топка есть. Мыловарню смонтируют. Хороший бизнес. Мыло, удобрения, скелеты можно медикам отдавать. С внутренними органами напряженка, они токсичны, медики не возьмут. Хотя можно просто на фарш.

— Ценю здоровый юмор, — появился из-за спины говорившего сменщика Охотовед. — Сейчас вторая машина придет, разгрузится, на ней и поедем.

Первым из второй машины выбрался Ефимов…

Пуляев было расплылся в улыбке, шагнул навстречу товарищу по празднику жизни, но осекся. Ефимов прошел мимо, не узнавая его, не оборачиваясь, и вскоре скрылся в хозяйственном домике.

Владимир Харламов — постановщик «безопасности» 

Владимир Иванович Харламов «ставил» безопасность очень большим начальникам. Когда-то на официальном уровне, почти кремлевском, работал консультантом. Потом ушел на пенсию, сладких предложений не принял ни с какой стороны, хотя сейчас мог бы, несмотря на почтенный возраст, работать там, где не посчастливилось в прошлом. Но он и излишним тщеславием не страдал. Хобби у него определенного не было. Подавливал рыбу, похаживал по букинистическим магазинам, пописывал в популярные журналы статьи по агрономии. Нормальный отдых. Политических пристрастий не выказывал, из газет покупал только «Труд», включая воскресное приложение. Было бы неправильным считать, что никто не интересовался его нынешними привычками и пристрастиями, а также кругом знакомств. Владимир Иванович почти не пил, семье небольшой не мешал, но и не помогал по большому счету, а все время, свободное от хлопот и бытовых неизбежностей, проводил летом на своей даче в Рассказовке, а зимой в своей, и только своей, однокомнатной квартире на Большой Ордынке, где его и посетил в дни неопределенного времени года генерал одного из управлений Главной безопасности, которое по-прежнему именуется цифрой.

Дело было утром, проговорили они полдня, о чем — неведомо, а вечером Владимир Иванович уехал в. «Красной стреле» в город Ленинград. И если он согласился «ставить» безопасность артисту Иоаннову, апологету педерастии и распада, «Внучку разврата», как он именовал себя на афишах, значит, на то были важные государственные причины.

Официально безопасность Иоаннову обеспечивала вся триада полицейско-фискальных служб Питера. Харламов должен был внести в процесс элемент творчества, именно того, чем мастерски владели убийцы, непойманные и жестокие. Это был террор. И острие его, направленное на солдат идеологической армии пока еще шаткой, но уже твердеющей государственной машины, на противоестественных и бесталанных баловней и баловниц судьбы, наносило удары в самое сердце этой машины, в ее пламенный мотор. И тем более страшна была безнаказанность террористов и бессилие власти, о чем уже не надрывалась даже, а хрипела, сорвав голос, четвертая власть.

Отговорить артиста от выступления оказалось невозможно. О том, что он получил предупреждение, знала вся страна. Аншлаг был полным. Билеты продавались с рук по тысяче долларов. Прямую трансляцию по телевидению удалось запретить, радио собралось присутствовать в полном составе — все каналы, все ведущие, свои и чужие. «Информ-ТВ», так удачно присутствовавшее при кончине плясунов-пейнтболистов во Всеволожске, считалось фаворитом. Предполагалось, что через СМИ в конце концов будет передан манифест, или взята ответственность, или что-то в этом роде. То есть совершенно никто не сомневался, что, несмотря на все меры предосторожности, Иоаннов будет убит, убит талантливо и именно в «Праздничном», как и было обещано в предупреждении.

На совещании, которое собрал лично начальник УВД города в кабинете директора «Праздничного», Владимир Иванович обнаружил кое-кого из своих старых знакомых, но виду не подал, сел скромно в свое кресло.

«Праздничный» — дворец для зрелищ и мероприятий, построенный много лет тому назад именно к празднику. Полторы тысячи мест, оснастка и оборудование несколько устаревшие, но надежные. Персонал устоявшийся, зарплаты не большие, но и не маленькие. От звезд кое-что перепадает. Администрация — прожженные эстрадные деятели. Акционеры и учредители. Прокачивались версии их участия в деле. Связи и знакомства. Более того. Всех начальников «Праздничного» генералы шоу-бизнеса и их покровители вывозили на «стрелку». И не один раз. В ФСБ лежали распечатки всех разборок, допросов и переговоров. После чего вопрос и стал, собственно говоря, решаться на правительственном уровне. Видимо, на «политбюро» и было решено «просвечивать» дело, «решать вопросы», но оставить в «бригадирах» Зверева, формально поставив над ним множество наблюдающих и начальников, естественно, давать и выделять все, что он ни попросит. Когда доходит до настоящего дела, то все решают капитаны и лейтенанты, а чаще всего рядовые.

По списку обслуживающего персонала числилось восемнадцать человек. Почти все — ветераны в своих специальностях. Тотальной проверке подвергли всех, включая старушек билетерш и их знакомых и родственников как на территории России, так и за ее пределами, насколько это было возможно. Какая-то аура преданности делу и культурной чистоты. Редко, но все же случается. В семье не без урода, впрочем, и кое за кем из списка уже в сотни три человек была установлена наружка и почти все телефоны прослушивались. Результата достигнуто не было. Если предположить, что никто из персонала на допросах не врал, убийца проник в день выступления Магазинника со стороны. Проник, впрочем, сказать было бы сильно. Никто Магазинника по большому счету не охранял.

Следовало также полагать, что убийца знал расположение распределительных щитков, лючков для запитки прожекторов, расположение и принципы работы сценического оборудования. То есть это или бывший электроосветитель, или машинист сцены, или монтировщик декораций, или завпост. Подробный многовариантный список с проверкой потенциального алиби был составлен, и работа велась. Такие мероприятия скрыть было уже невозможно. По городу поползли слухи. Театральные электрики и монтировщики свернули себе мозги, пытаясь вычислить злоумышленника. Потом они запивали насмерть.

«Праздничный» готовился к поединку со смертью. Прежде всего был введен строгий пропускной режим. Были, впрочем, сторонники варианта открытого. То есть свободно позволить преступнику войти в здание, сосредоточившись на самом моменте покушения, даже допустив, что заслуженного педераста постигнет участь его предшественников. Однако последовал грозный окрик с такого верха, что больше никто и не заикался даже о возможности подобного исхода. Иоаннова приказано было сберечь, преступника взять по возможности живым. Пепел «Возьми-возьми» еще не остыл в урнах. Их кремировали недавно, присутствовало совсем немного народа. Для предотвращения возможных новых массовых убийств было рекомендовано вообще каким бы то ни было артистам не собираться не только в общественных местах, но и на частных квартирах, независимо от того, получили они какое-нибудь предупреждение, ждут его или это им только кажется. Тем более что большинство бывших героев телеэкранов и сценических площадок давно можно было найти только у теплых морей и очень хорошо при этом потрудившись. Но охотников найти и поговорить было достаточно. Находили и говорили.

Итак, три кольца охраны. Три внешних кольца. Никаких пакетов, сумок, ридикюлей. Никаких бутылок из стекла. Никаких пластиковых баллонов. В буфетах достаточно бумажных тарелочек и стаканчиков. Было предложение вообще закрыть буфеты, но оно не прошло. Все-таки это эстрада, а не тюрьма. Установили турникеты с металлоиндикаторами. Харламов спросил про камеры слежения. В зале их было шесть, в холлах и вестибюле одиннадцать. Сейчас заканчивался монтаж пульта слежения в одном из кабинетов. За кулисами видеокамер решили не ставить. Это было уже бессмысленным, учитывая интенсивное движение артистов, техсостава, администрации. Проверили всю проводку, все лючки и шкафчики выкрасили яркой голубой краской. Бригада электроосветителей четырежды продемонстрировала маршруты передвижения каждого работника в соответствии со световым сценарием. Маршруты движения и действия, производимые при этом, были зафиксированы, а охране, которой за кулисами планировалось восемнадцать человек, предписывалось в случае изменения маршрута или начала действий, не соответствующих определенным в сценарии, пресекать эти действия. То же касалось и монтировщиков декораций, и машинистов сцены, и всех и вся. Накануне представления охрана осталась в помещении, где уже стояли на положенных местах треноги с прожекторами, висели готовые к работе лазеры, стробоскоп, ПРК и прочее и так далее. Один из членов штаба по проведению мероприятия поинтересовался тем, не смогут ли Иоаннова перерезать лазером, как в «Гиперболоиде инженера Гарина». После этого аппаратуру еще раз проверяли на предмет спецнасадок, усиливающих импульсы. Боевых лазеров и иных источников энергии обнаружено не было. Прошла рутинная проверка на наличие взрывчатых веществ. Было бы заманчиво найти под сценой килограмма два тола. Но увы… После занялись механическими устройствами и предметами. Из-за кулис были убраны ломы, молотки, чугунные чушки противовесов. При проверке штанкетов один из них упал, подняв кучу пыли и оставив выбоину на досках сцены. Немедленно были опущены все остальные штанкеты вместе со сценической одеждой. Внутри стальных труб ничего не обнаружилось, черный вельвет одежды проверили на токсичность, избавили от пыли, а заодно смазали все блоки. Укрепили фиксаторы — стальные крюки, и охрана получила новый объект для наблюдения. Никаких манипуляций со штанкетами не предполагалось и не предусматривалось. Единожды поднимался занавес, единожды опускался. Все остальное — свет, фонограммы, танцы, пение и жеманство. Длительность зрелища — два часа двадцать минут.

К четырнадцати часам «Праздничный» был готов к труду и обороне. Штаб обороны отправился на обед, проходил последний инструктаж на пульте наблюдения. Смысл его сводился к тому, что на экранах мониторов видно абсолютно все и всех. В заключение под расписку коллектив «Праздничного» был ознакомлен с приказом, по которому на время представления внутри всех помещений действовали законы военного времени и в нештатной ситуации охрана, прошедшая все «горячие точки» и войны мирного времени, могла применять оружие без предупреждения…

Зверев при «постановке» безопасности не присутствовал, как не собирался присутствовать и вечером на самом мероприятии. Не его это была работа. Он должен был найти и обезвредить, искать и не сдаваться. Такой демарш не понравился многочисленному руководству, и если бы оно не было уверено в успехе, Юрию Ивановичу не было бы сделано сие предложено быть. А так он оставался как бы ни при чем. Иоаннов не пострадает. Преступник не решится действовать в мышеловке. А если решится, будет взят. И Зверев как бы ни при чем. Впрочем, его люди в «Праздничном» присутствовали в лице Вакулина. А пока началась работа Харламова. Он знал, что покушение будет, не сомневался в этом. Стрелять удобней всего было из регуляторной, из-за спины зрителей, из амбразуры, где сейчас различались электрики. На случай отключения всего дворца от источника тока должен был быть использован дизель-генератор. Две машины, основная и резервная, стояли во дворе. Кабели уже были заведены в регуляторную, смонтирован ввод. Если мешкал старший осветитель, ближайший оперативник включал рычаг. Полного затемнения на спектакле не предусматривалось. Те несколько секунд возможной темноты, которые могли возникнуть и в которые можно было что-то сделать с Иоанновым, перекрывались также включением аккумуляторных батарей. Одна в тумбочке помрежа справа, другая в ящике с песком слева. Лампы, проводка, выключатель и люди около. В этом случае четыре бойца охраны должны были броситься к Иоаннову, повалить его, прикрыть телами. Тогда начиналась работа в боевом режиме.

Мощные фонари имелись и в других местах. Владимир Иванович поднялся в регуляторную. Бойцы дежурили по двое. Да, отсюда стрелять будет очень удобно. Только вот не доведется.

— Дайте-ка мне партитурку, ребята.

Его интересовало, в каких точках сцены артист будет задерживаться. Искали завпоста группы, но тот отсутствовал. Пошел перекусить. Нашелся осветитель Иоаннова. Работать должны были двое. Как и положено. Местные спецы не знают программ гостей, гости не знают особенностей регуляторов сценических площадок. Где-то к третьему представлению они становятся взаимозаменяемы. Но это-то будет одно в своем роде.

Обалдевший от обилия генералов и особистов электрик уже на автопилоте прогнал для Харламова весь свет с начала до конца. Стационарных пятен оказывалось три. Главных два. Одно на авансцене, другое в глубине, во чреве. Там будет стоять трон, на котором будет восседать артист. Восседать он будет на троне две минуты двенадцать секунд, пока будет идти номер «Гарем».

— Ну-ка, направь на место, где будет стоять трон.

— Что направить?

— Что-нибудь поточней и потоньше.

— Вот тот лазер слева подойдет?

— Конечно. Так. А как ты знаешь, куда направлять?

— Я ничего направлять не буду. Все зафиксировано. Декорации строго по разметке. Видите, квадраты мелом поставлены, полоски? По ним ставят декорации. Это так удобней. Вообще-то ставят как Бог на душу положит, но у нас так принято. Если промашка, довожу автоматикой. Вправо, влево. Дистанционное управление называется.

— Платят-то ничего?

— Внучок-то? Хорошо платит.

— А ты не…

— Нет, зачем? У него строго. Работа работой, мальчики мальчиками.

— Мальчики?

— Странный он парень. Бисексуал вроде. Добрый в сущности малый. Но если б его щелкнули сегодня, я бы рад был.

— Не уважаешь сексуальные меньшинства?

— А кто же их уважает? Пидор. Но платит хорошо.

— Пьет?

— Как насос. И жрет что ни попадя. Уже поплыл. Килограмм пять наел.

— Серьезно?

— А вы что, не замечаете?

— Я же на него не смотрю.

— И то верно.

— Ну ладно. Кто там на сцене? Покажитесь.

Показался боец из-за левой кулисы.

— Сынок! Встань туда, где луч. Не бойся, не обожжешься. Так. Хорошо. Стой покуда. А ты, повелитель коммутационных токов, говори, куда ему отойти, подвинуться, так чтобы он был как бы на троне. Но чтобы точно. Устанавливай его лучом. Так. Все, выключай. Оставайся на месте! — крикнул он бойцу и пошел вон из регуляторной.

На сцене чиркнул шариковой ручкой вокруг каблуков бойца, метка осталась, и он удовлетворенно обвел ее посильнее. Потом вынул из кармана гвоздик и воткнул его в обведенный след. После лег на сценический ковер и словно снял азимут по риске. Посмотрел, с чем шляпка этого гвоздика совмещается. Остался удовлетворенным. Потом отправился к авансцене и опять чирканул гвоздиком по срезу ковра, черного, выколоченного, вымытого и проверенного на токсичность. Всем мерещились яды, иголки с цианидами и отравленные пули.

Воздушные шарики, особенно с водородом внутри, естественно, в «Праздничный» быть допущенными не могли.

Приближался судный час, и Харламов решил попить пивка, для чего требовалось покинуть на некоторое время объект.

* * *

Кухня у Иоаннова была белой. Плитка импортная мастером клеилась мучительно долго, но получилось совершенно феноменально. Иоаннов часто потом прикладывал щеку к стене и прижимался плотно-плотно. Двигался от двери к окну — и нигде никакого сопротивления и дискомфорта, даже на стыках. Шпатлевку мастер потом подгонял и шкурил. Белый матовый лед, только не жгучий и злой, а прохладный, уютный и домашний. Белый линолеум — это вообще безумие. Но нашли, опять же пол под ним вывели до состояния льда или стекла. Иоаннов и на пол ложился на спину и глядел в белейший потолок, и тогда к нему приходила Соня. Сучила лапками от домика в холле, по коридору, взбиралась ему на голову, перебегала по лицу, по груди, добиралась до паха и там укладывалась, сворачивалась клубком, глядела на него красными глазками. Крысу эту, сокровенную подругу и душеприказчика, ему подарили год назад в Питере. Белая, совершенно компанейская, чистоплотная и ласковая, она стала ему всем. Когда приходила его подруга, соседка по лестничной клетке, известная певица, стареющая, но мужественно держащаяся, меняющая раз в два года мужей, Соня уходила в домик, ревновала. Певица смеялась. Однажды она попробовала Соню вытащить из домика, сунула в него руку, крыса ее укусила.

Наступило время завтрака. Иоаннов лег спать вчера в восемь вечера, пьяный, обожравшийся в баре клуба креветок, чем поразил оказавшихся там незнакомых почитателей. Огромный таз креветок сожрал Иоаннов. Вначале с десяток маленьких тарелочек, а потом ему принесли эмалированный таз. Крупные, сладкие. Настоящее чудо.

Проснувшись ночью, он вспомнил, что сегодня в девять утра ему нужно быть в Шереметьеве, лететь в Питер. ФСБ предлагало использовать военный самолет, но потом просчитали и решили, что убивать Иоаннова будут все же в городе на Неве, а не в Москве и тем более не в небе. Но рассматривалась и такая возможность, предпринимались меры. Вся мощь государства была направлена сейчас на защиту Иоаннова. Его охраняли, как президента, а по всей видимости, еще круче. Он знал, что и в клубе вчера было полно людей, покрывавшихся холодным потом от его озорства. И сейчас кто-то был рядом, отслеживал и входную дверь, и подъезд. В шесть тридцать за ним заедут и доставят в аэропорт. А пока настало время варить кашу.

Он поставил на конфорку кастрюльку, налил воды до половины. Соня завозилась в коридоре, побежала на звук заветный и желанный. Она любила перловую кашу, и Иоаннов ставил Сонину мисочку на стол рядом со своей тарелкой. Варил он ее особенным образом. Когда вода закипала, вливал туда подсолнечного масла. Тогда потом крупинки взрывались явственно и необыкновенно и можно было это слушать. Он положил голову на стол, Соня легла рядом и потерлась об ухо. Он задремал и увидел сон краткий и странный. Но о чем этот сон, понять было невозможно. От неудовольствия Иоаннов проснулся совершенно. Он проспал щелчки и шелестение в кастрюльке, и оттого настроение его испортилось. Часы на руке взвизгнули. Значит, половина шестого. Это время он поставил вчера. Зацепив ложку каши, он вывалил ее в мисочку Сони, чтобы остывала, а на конфорку поставил белый чайник, где воды на донце. Чай он пил особенный, на травах, привезенный из Гонконга. Гонконг был плохим городом, там ему не понравилось.

Пятнадцатью минутами позже, приняв душ и проделав необходимые, но ненавистные ранним похмельным утром процедуры, принялся за завтрак.

Соня ела аккуратно, подобрала все крупинки, вылизала мисочку. Потом он посадил ее в походный домик, где окна со стеклышками, решетка, чтобы дышать, подстилка и игрушечная резиновая кошечка, маленькая и вся искусанная. Однажды он попробовал заменить кошечку, положил на место старой, трудно опознаваемой новую, желтую и смеющуюся. Соня возмутилась, заволновалась, глядела на хозяина необъяснимо и жалостливо. Тогда он кошечку вернул, и Соня успокоилась.

Потом запиликал телефон сотовой связи. Это был начальник «конвоя». Потом позвонили в дверь, Иоаннов взял сумку, домик с Соней, вышел, запер дверь и стал спускаться вниз. Лифтом решили не пользоваться. Двое впереди, двое сзади. Быстро в машину, другая сзади, еще одна впереди. Он оглянулся и посмотрел на свой дом. Свет на кухне выключить он забыл, но страшного ничего в этом не было. Ночью его привезут назад. Ему будет любопытно взглянуть на убийцу, когда тот в наручниках, истоптанный сапогами, будет выводиться из «Праздничного». Иного быть не могло. Письмо с предупреждением, набранное на компьютере и просто положенное в почтовый ящик — а значит, кто-то приезжал из Питера в Москву, а может быть, и существовал здесь постоянно — он передал в ближайшее отделение милиции, где по просьбе какого-то полковника написал заявление. Письмо прошло потом множество экспертиз. Принтер был тот же, что и в предыдущих случаях, и проверялись на индивидуальные особенности все принтеры, каким-то образом имеющие отношение к офисам солдат и генералов шоу-бизнеса.

Главная версия была все же конкурентно-домашняя. В маньяков никто по большому счету не верил.

В Пулкове он пожелал посетить тот ресторанчик, где положили отравленными иголками Бабетту с Кроликом. Его узнали, завертели головами — кто глумливо-отвратно, кто сладостно. Потянулись было за автографами, но охрана мягко отстранила всех, а Иоаннов заметил, что его теперь прикрывает еще больше людей, у каждого свой сектор безопасности. Потом его мягко и настойчиво проводили в автомашину, и она отправилась прямо в «Праздничный». Там, в чреве дворца, была целая гостевая квартира, с сауной и тренажерами. Безопасность полная. В квартире этой работали двое суток, водили по ней служебных собак, двух эрделей, поисковиков взрывчатки, просвечивали и прозванивали. Установили скрытые камеры, по одной на каждую комнату.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5