Леонид Могилёв «Тройное дно» (2-я страница)

День рожденияЗверев вернулся со службы в шестом часу. Поставил в вазу пять роз, полученных вместе с другими пустяками от сослуживцев по случаю дня рождения, и снял костюм. Потом он долго стоял под душем. Горячим, затем холодным, растерся банной рукавицей и потянулся туда, где обычно висело полотенце. Сегодня его на месте не было. Тогда он голым прошел в комнату, нашел махровую простыню, вытерся. Вернулся в ванную, подобрал грязную рубашку, трусы, бросил их в корзину. Причесался перед запотевшим зеркалом. Натянул чистое белье и вернулся в комнату. Комнат было две, и с некоторых пор — обе его. После того как уехала, ушла, испарилась женщина, что жила с ним в этой квартире.

В спальне он влез во фланелевые домашние брюки, рубашку-тенниску, прошлепал на кухню, вынул из холодильника две бутылки пива, одну об другую открыл, налил в стеклянный тонкий бокал, вышел с ним на балкон и посидел там минут десять. Он позаботился о том, чтобы сегодня никто не приходил к нему, и спешить ему было незачем.

В гостиной он вытащил на середину обеденный стол, накинул праздничную скатерть, щелкнул клавишей магнитофона.

Пристрастия его со временем не менялись, он предпочитал музыку черных трущоб Гарлема всякой другой. На всех кассетах было примерно одно и то же. Но одну он все же отложил. Минуту подумал и спрятал в секретер. Потом сделал музыку погромче, опять прошел на кухню, вынул из холодильника сыр чеддер, ветчину, початую банку томатов, майонез. Постояв секунду, достал еще бутылку пива, сдернул крышечку о край стола и перелил пиво в бокал.

Хлеба и яиц не было. Тогда он накинул на себя куртку, взял пакет, бросил в него кошелек, ключи, вышел и захлопнул дверь. «Универсам» функционировал напротив. Впрочем, теперь он назывался супермаркетом. По пути Зверев попробовал вспомнить, что когда-то было изображено на этом пакете, но краска совсем стерлась, а пакет держался на удивление.

* * *

Во дворе шла обычная вечерняя жизнь. Хлопотали хозяйственные дамочки, дети, что поменьше, устраивали свои несуразные игры, а те, что постарше, — невинные флирты под надзором недремлющего двора.

В зале универсама было немноголюдно, что казалось удивительным, нашлись хлеб черный и белый, десяток яиц, кое-что еще, всякие мелочи. Возле стеллажей с бутылками он помедлил. Взял одну коньячную и пару сухого, недорогого. Хозяйственные хлопоты были ему не в тягость. Возвращаясь домой, Зверев подумал, что жара скоро начнет спадать и можно будет опять посидеть на балконе.

Он вернулся. Времени прошло немного. Кассета еще не кончилась. Уходя ненадолго из дома, он не любил выключать электроприборы и бытовую технику. Пиво все же нагрелось, и он вылил его в раковину, пустил воду, сполоснул бокал, поставил его в сушилку. Налил в кастрюльку воды, положил три яйца. «Именинник…» — сказал он себе и, довольный этим, опять открыл холодильник. Достал баночку кальмаров, открыл, слил жидкость, покрошил на доске, сложил в тарелку. Сверху — несколько ложек майонеза. «Просто и естественно», — продолжил уважаемый милиционер прервавшийся разговор с самим собой. Отнес тарелку на праздничный стол. Тем временем яйца сварились. Он выключил газ, снял кастрюльку, поставил под холодную воду из-под крана…

Картофельный салат он делал долго и старательно. Выложил его в салатницу, отнес на стол. Нарезал ветчину, сыр, разложил на тарелках, во вторую салатницу выложил томаты. Достал из бара фужер и рюмку. Потом еще один фужер, а вторую рюмку на стол не поставил. Очень долго протирал фужер полой рубашки, посмотрел на свет и еще протер. Поставил на стол, ко второму прибору. Осмотрел все, добавил хлебницу и масло на специальной тарелочке. Переменил воду в вазе с цветами, поставил в середине стола свои розы. Потом ушел в спальню, лег на тахту, стал смотреть в потолок. Потолок был чист, впрочем, как и все в квартире, чистое, свежевыкрашенное, поклеенное, недавно внесенное…

Когда от него ушла женщина, он вначале не брал это в голову, ходил, как и раньше, на службу, выезжал на задержания и опознания, по разным делам, иногда до полуночи просиживал в кино. Да только однажды утром не встал, как обычно, а провалялся весь день на тахте. Неспешно ворочались в голове однообразные мысли.

Потом пришла ночь. Нашелся телефон старого товарища по университету. Товарищ приехал, привез водку. Потом, уже под утро, ходили по городу, пели, стучали в чужие окна. Потом было забытье. Потом опять ночь. На следующее утро он снова не пошел на службу. Сказался больным. Дождавшись, когда откроют гастроном, купил несколько бутылок портвейна, пил, засыпал, снова пил… просыпался.

Потом в квартире появились какие-то люди. Девки. Они спали, ели, уходили, приходили, говорили о чем-то. Они не знали, где работает Зверев, а личное оружие и документы он спрятал надежно. Шкаф с формой летней и зимней заперт намертво. Сапоги на антресолях. Полная конспирация. Однажды он посмотрел на себя в зеркало, недобро усмехнулся, затем выставил свидетелей тоски и печали за дверь. К тому времени уже не хватало, впрочем, кое-каких вещей. Но жалеть о чем-то, тем более о вещах, — дело неблагодарное. Тем более что в день его возвращения к жизни кончилась зима. Он растворил окна и, пока выходил наружу липкий воздух беды и непонимания, собрал все грязное, нестираное, сложил в сумку. Другую набил стеклотарой, вышел вон. Дверь не запирал. Хотел снести белье в прачечную, бутылки сдать, но опустил все в первый же мусорный бак. К тому времени он уже был уволен со службы по статье 33 пункт Г. Сергачев забрал удостоверение и ствол, хлопнув дверью напоследок. Жизнь-нужно было начинать даже не с нуля, а с некоторой отрицательной величины. Зверев отмыл полы, прокипятил посуду, но все же было как-то нечисто. Как будто дурман сидел по углам и выползал время от времени. И тогда он устроил капитальный ремонт. А когда через месяц, вернувшись однажды после прогулки, огляделся, то как-то сразу успокоился. Похудевший, выбритый и спокойный до иронии, он явился в отдел. Люди тогда разбегались по кооперативам. Его взяли с охотой и испытательным сроком, что, впрочем, было излишним. С тех пор и жил вот так. Один. Старые знакомства оборвал, новых не заводил. И даже в день рождения никого не пригласил, сказал, что уезжает на весь вечер. Назвал липовый адрес.

…Он встал, открыл шкаф, снял с вешалки светлые, хорошо сшитые брюки. Складки, впрочем, были не совсем хороши. Пришлось достать утюг, марлю, гладильную доску, отгладить, дать отвисеться. Тем временем можно было выбрать рубашку…

Когда она еще не была его женой, то приезжала по вечерам той электричкой, что называют последней.

И все было, как и миллионы раз, во все времена, когда были электрички, а впрочем, даже и тогда, когда их еще не было. Когда проходили первые восторги, она вспоминала, что принесла с собой груши, или яблоки, или лук. Они ели груши, и яблоки, и лук, и часто все это вместе, не смущаясь. Жила она в пригороде — с садом, огородом и другим незначительным хозяйством. Потом они пили чай и смотрели друг на друга. Идиллия.

В те дни, когда она оставалась у него надолго, они уходили в город, уезжали на метро куда-нибудь без причины, возвращались поздно. Он всегда таскал с собой «Зенит», но на снимках она получалась неизменно жеманной, «сущей дурой», как говорила сама, и потому он ловил тайные мгновения естества, но эти фотографии ей никогда не показывал. Потом отбирал лучшие и увеличивал их. Таких набралось десятка два. Сейчас эти снимки лежали на полке в бельевом шкафу, в большом сером пакете. Облачившись наконец в брюки, он встал на стул, достал тот пакет. Извлекая на свет запечатленную радость, он развешивал фото на стенах большой комнаты, хотя липкая лента потом, отдираясь, должна была несколько испортить обои. Можно было подумать, что он решил это женское лицо оставить на стенах навечно, а так быть не могло. Да, теперь комната являла собой одно женское лицо.

Хотелось есть, тем более что стоило только руку протянуть — и получишь все… Но есть он не стал, а зашторил окно, включил торшер, сел в кресло. Выключил магнитофон, включил телевизор. Молчание ягнят закончилось. Транслировались клипы солидарности с убиенными артистами. Раздавались вопли и грозные вопросы к власти. К Звереву. Он вышел на балкон. Двор опустел. Иногда вопреки всякой логике и сложившемуся порядку вещей дворы пустеют во внеурочный час.

«Куда, петербургские жители, веселой толпою спешите вы?..» — пропел он вслух. Рядом достраивалось, и, видимо, спешно, новое девятиэтажное чудо. Перекатывался по рельсам кран, поводил хоботом. Хлопотали рабочие. «И то дело», — сказал Зверев, но тут к нему во входную дверь позвонили. Он оправил рубашку, вздохнул поглубже и открыл дверь.

— Поздравляем вас от имени восемнадцатого почтового отделения. Сразу три телеграммы, — сказал весёлый дядя и проглотил слюну, — распишитесь в получении. Двадцать часов тридцать минут. Благодарствуйте.

— Подожди, друг. — Именинник подошел к столу, сорвал с коньячной бутылки колпачок, подцепил ножом пробку, плеснул в фужер граммов семьдесят пять. — Ну-ка, за мое здоровье.

— Да что ты! Никак не могу. Видишь, еще сколько, — потряс почтальон телеграммами. — Разве потом, на обратном пути. Ну, бывай, — и пошел вниз, дабы не искушаться. Все телеграммы были поздравительными, и Зверев не стал их даже вскрывать, а бросил на подоконник. Ему это было уже неинтересно.

Той осенью она заканчивала свое затянувшееся учение. Той осенью она не боялась последствий, и можно было вообще не бояться ничего. Той осенью они были, видимо, счастливы. Но потом что-то случилось, и она стала приезжать все реже и реже, хотя они уже были записаны в книге судеб на одну фамилию, потом перестала приезжать вообще, и они расстались. Какое красивое слово — «Прощай». От него веет мраком и вечностью.

Он плеснул в фужер еще столько же коньяка, сколько там было, потом еще — и залпом выпил. Затем полежал на полу, глядя в потолок. Потом пошел в другую комнату за гитарой, опять лег на пол, гитару положил на живот и потренькал немного. Даже попел. Пел он вообще-то ничего. Очень даже порядочно пел. Основательно пел. Талантливо. Совершенно феноменально пел. Песни популярных авторов и свои собственные. И свои были в сто, нет, в тысячу раз лучше. Но она все равно уехала и не вернулась. И больше он не хотел знать ничего.

Он попел, встал, выпил еще, потом снова лег на пол и уснул. Проснулся минут через сорок от дурноты. Едва успел подняться и добежать до туалета. Упал на колени. Уткнулся лбом в раковину унитаза. Его выворачивало долго. Но, кроме коньяка и пива, в желудке ничего не было. Потом, не вставая с колен, смыл воду. Брызги попали на лицо, и ему опять стало противно.

Очнувшись, он взял щетку, отмыл унитаз, ухмыльнулся, встал наконец и отправился в ванную. Там долго приводил себя в порядок, а затем переменил рубашку. Добрался до кухни, налил в кофейник воды, всыпал три ложки кофе.

«Поправляться, так поправляться», — сказал он себе, открыл рислинг, выпил залпом два фужера и оглядел стол. Остался неудовлетворенным. Достал из шкафа сардины махачкалинские по четыре тысячи рублей банка — лучшие в мире, — поставил на блюдечко, вскрыл, крышку выбросил в ведро, вытер на кухонном столе. Отнес сардины в гостиную, в это время на кухне зашипел кофе, проливаясь на плиту, Зверев вернулся, перелил кофе в большую чашку и сахар класть не стал. С чашкой опять вернулся в гостиную, сел в кресло. Пил кофе большими глотками, почти не чувствуя, до чего тот горяч. В свете торшера фотографии на стене приблизились, приобрели объем. Зверев допил кофе, на столе ничего не тронул, а отправился опять на кухню, достал из холодильника кастрюльку со вчерашним супом, разогрел и долго ел без хлеба. Разбил на сковороду два яйца, но так и оставил, а потом вскрыл еще одно и выпил его. Вспомнил, что есть минералка, нашел бутылку, открыл о край стола и не отрываясь выпил половину.

…Все рано или поздно кончается, и однажды она не приехала больше. Он стал уходить из дома, спал по вокзалам, а раз его даже привезли домой в милицейской машине для установления личности, так как при нем не было документов, а признаваться в принадлежности к конторе он не захотел.

…Тем временем пробило одиннадцать часов. Зверев немного переставил тарелки на столе, немного их сдвинул, принес торт, переложил на блюдо, поставил в центре стола. Рядом зажег две свечи в прекрасном подсвечнике, который невесть каким образом попал к нему. Перемена блюд…

Он вышел на балкон с радиоприемником и сидел там до полуночи, вертел волшебное колесико. Рядом таинственным образом функционировала стройка, двигался кран, перемигивались на своем языке сварщики. Потом он вернулся в комнату, и комната оглядела его и не пришла, очевидно, к определенному выводу. И вот тогда он решил послушать нечто другое — магнитофонную кассету. Она была записана случайно, ночью.

…Тогда, когда они отдыхали друг от друга и время растворялось в сонных голосах, словно что-то предчувствуя, он встал, тихо нажал клавишу, потом две других, а первую отпустил. Микрофон был встроенным. Сорок пять минут жизни. Говорила в основном она. Говорила, шептала, дышала, болтала о пустяках…

Так и сидел он, пока не кончилась запись, а потом взглянул в огромное многоглазое лицо и ужаснулся эффекту присутствия. Тогда он поднялся, принес из кухни мусорное ведро: спокойно одну за другой опрокинул в него все тарелки, стоявшие на столе, а сверху опустил торт. Тот, падая, развалился, и кремовые цветочки прилипли к стенкам ведра. Туда же он отправил все бутылки, отчасти полные, вынул из вазы цветы и воткнул их сверху. Потом вышел на лестничную клетку, открыл пасть мусоропровода и послушал, как все это падает вниз.

Вернувшись в квартиру, запер дверь на оба замка, потом разделся, хотел лечь, но о чем-то вспомнил, снял со стен фотографии, сложил в пакет, спрятал в бельевой шкаф, открыл окно и проветрил комнату. Затем выключил повсюду свет, лег в постель, укрылся с головой одеялом, попробовал заплакать и не смог.

И тут в дверь позвонили. Это был разносчик телеграмм и ему хотелось выпить.

* * *

…Зверев вышел из метро на «Балтийской». Автобус шестьдесят семь. В сумме тринадцать. Вот он стоит, желтый. Банан, колбаса, сосиска. Весь в рекламе и заботах. Отстаивается. Когда рванул экспресс «Икарус» на острове, взяли в разработку автопарк. И неожиданно выкатилась версия. От Балтийского до острова всего ничего. Минут десять. Машин достаточно. Топлива хватило бы на весь день. График вполне терпимый. Но автобусы предпочитают курсировать между парком, что примерно на середине маршрута, и островом. От метро, естественно, нужно проезжать до конца, хотя зимой шоферам фартит. Туннель подтекает, желтый лед, как в пещере сталактитов. Или сталагмитов. Тогда можно кивать на безопасность пассажиров, останавливаться у туннеля. А дальше им пешком полтора километра, без пешеходных дорожек, сквозь чад выхлопов «КамАЗов», идущих как ни в чем не бывало, и тех же самых «икарусов»-экспрессов. Они как ни в чем не бывало везут граждан, могущих уплатить другой тариф. Но «икарусы» эти, «старшие братья», шабашат часов в шесть. Плюс неистребимая привычка водителей шестьдесят седьмого отстаиваться на Балтийском на секунду, соблюдая несуществующий график. Какой бы ни был мороз и ветер. Сразу за туннелем — трамвайное кольцо. Чтобы пресечь бесплатный проезд туннеля, сажают контролера на одну остановку, точнее, на две, одна еще промежуточная. Никто не сомневается, что наличка с «икарусов» идет в один карман с шестьдесят седьмым. Чтобы и деньги отмыть, и материалы списать. Старо как мир. Ненависть в народе островном копилась. Короче, автобус просто взорвали. Версия не выдерживала никакой критики, рушилась почти сразу. Но что-то в ней было такое, что позволяло зацепиться и не отбрасывать совсем. Она укладывалась в ту зыбкую, почти эфемерную конструкцию, которую выстраивал Зверев, становилась то ли балкой, то ли стойкой. И оттого конструкция эта, авангардно-интуитивная композиция, обретала плоть. И мистическое исчезновение трупа, который потом ожил и сбежал из столовой-ночлежки, тоже укладывалось в предназначенный для этого элемента паз. В гнездо…

В девятнадцать четырнадцать Зверев втиснулся в автобус. Обычная история. Дележ мест, ворчание и ответы на оное. Автобус шел вдоль Обводного, окна запотели. В салоне в основном молодые люди. Старикам с острова по вечерам в Питере делать нечего. Они свои поездки устраивают часов до трех. Наверное, потому, что темнота физическая накладывается и согласуется с той темнотой, что внутри. Времена такие…

А вот и туннель. Долгая и любопытная для нового человека поездка. А для завсегдатаев — напоминание. Поскрипывают сочленения в машине, скрипит музыка в плейере у здоровенного мужика рядом. Желтый свет, желтый лед или его предчувствие. Длинные лампы неонового освещения, не работающие через одну, и наконец — свет дневной, медленно приходящий в рукотворное и необходимое сооружение, когда машина на подъеме и уже почти наверху, где кольцо, парапет и холодные языки прилива. И тогда смолкают почему-то голоса в салоне. А уж лучше бы на пароме. Когда восемнадцать метров воды не над тобой, а под ногами, и небо, которое хочется увидеть, только голову запрокинь…

Зверев постоял у парапета. Справа станция аэрации. Слева и прямо дома. Воды земные и воды небесные. Если погода хороша и благоприятствует, виден Кронштадт. Сейчас не виден. За спиной опалина после взрыва. Шестьдесят седьмой забрал островных жителей и пополз вниз, в темноту и чрево туннеля.

Зверев отправился на прогулку. Дворец культуры или спортзал? Бассейн и тренажеры. Все равно имеет отношение к культуре. Он зашел в холл, осмотрелся. Вахтерша, молодая и веселая. Расписания секций и таблиц соревнований нет. Только аэробика и шейпинг. Хочешь быть здоровым — становись в шеренгу и пляши. Хочешь играть в волейбол — плати тысяч пятьдесят в час. Или сто.

Зверев спрашивать не стал, вышел. Пошел к каналу. Две мертвые коробки бывших общежитий и еще одна. Впрочем, на первом этаже несколько окон забрано фанерой. Значит, посещают бомжики графские развалины. Летом, наверное, там просто чудно. Много пространства и воздуха. Ему случалось видеть такие пристанища. Люди умудряются делать выгородки из картона и полиэтилена. Из коробок и ящиков. Квартиры в несколько комнат, где при определенной сноровке есть и провод электрический, накинутый на ближайшую доступную фазу, и старенький телевизор, и таз, и ведерко, и скатерть на сундучке. А уж какие здесь бывают гости, какие комедии и драмы!

Рядом баня. Ларек — «продукты». Магазин остался позади и правее. Разрабатывали и его. Обычная точка. По воскресеньям не работает. В субботу до трех. Начинает с одиннадцати. Заканчивает в пять. Еще три ларька на острове. Они там, правей. Один ближе к каналу, другие — точно в середине острова. Есть еще кафе возле филиала известного банка и буфет в семейном общежитии. Вокруг — порты. Лесной, рыбный, пассажирский… Навигация вообще-то закончилась, но все же прошел по каналу невесть откуда взявшийся лайнер, огромный, пассажирский, светящийся окнами. Буксир его протащил медленно и основательно. Зверев ни разу не бывал на борту такого судна. Прочитывалось светящееся — «BAR». И в нем люди. Туристы.

Белый и прекрасный лайнер, где нет бомжей и милиционеров. Где только прекрасные женщины и их друзья. Круиз. Слева — два корпуса бывших казарм бывших немецких военнопленных. Там — общежития без шансов на расселение. Вечные пленники острова. Разрабатывать их и вот это, восьмиэтажное, семейное, трудно. Много пришлых людей. Они приходят и уходят. Но и войти в этот круговорот легче, чем при устоявшейся спокойной жизни обитателей. Здесь все чисто. Все просвечено и известно. Пришел сотрудник, ушел сотрудник. По собственному желанию и зову совести. Есть небольшая ТЭЦ, есть проходная судоремонтного завода и озеро. Когда-то собирались делать док для ремонта и испытания подводных лодок. Потом, естественно, всякие стройки прекратились. Вместо дока — озеро глубиной пятнадцать метров. Поросло осокой. Водится совершенно любая рыба, только клевать не хочет. Озеро сообщается с заливом с помощью искусственного трубопровода. Таинственное и необъяснимое сооружение. Говорят, что, когда забрасываешь донку, кол не закрепить. Грунт необыкновенно твердый и скользкий. Есть на острове офис зоны свободного развития. Много всего есть на острове. Зверев вернулся к туннелю. Осмотр места будущей операции закончился. Он подробно знал о каждом доме из пояснительной записки к плану, бегло просмотрел список прописанных и просто проживающих. Потенциально способных на преступление и условно судимых. Знал, кто контролирует ларьки и магазинчик. Знал про беды судоремонтного завода и про то, что и где ловится зимой, по первому льду.

* * *

— Ну что, лицедей, как живется?

— Вашими молитвами.

— Должен сообщить приятное известие. Дело на вас, гражданин Пуляев, можно прекратить.

— Как, совсем?

— Совсем. Сейчас мы это дело отметим. Вот у меня чай и чудесные бутерброды. С ветчиной и сыром.

— У вас кормят хорошо. Я не жалуюсь.

— Давай, давай. У нас-то хорошо, а на этапе не очень.

— Каком этапе?

— На обычном. Неизвестно только, куда отправят.

— Кого?

— Вас.

— Так можно ведь прекратить?

— А можно и не прекращать. Фирма-то заявление не подает. Не хотят подавать. С чего бы это?

— Так и было у меня задумано. Им лучше от этих денег вообще отказаться.

— Правильно. Хорошая у тебя голова. Только вот применяется не по назначению.

— Это уж мои личные проблемы.

— Как же личные, когда я на тебя свое дорогое рабочее время трачу.

— Значит, есть нужда. Мы же по делу клоунов проходили.

— Вот я и говорю. Редкая у тебя голова, Пуляев. Удачливая.

— Мне этот разговор не нравится. Есть на меня дело или нет?

— Дело можно сделать. Например, попросить уважаемую фирму заявление намарать. За определенные гарантии. Тогда ты получишь примерно года два. И по этапу.

— А если не намарать?

— Тогда представители фирмы будут ждать тебя у выхода из нашего учреждения. Убивать тебя они не станут. Квартиры у тебя нет. Отработаешь на них годика два-три. Разница с тюрьмой небольшая.

— Какие еще есть предложения?

— Браво! Предложение есть. И серьезное. Поработаешь на нас.

— Как я могу на вас работать? Стукачом?

— Не совсем. Оперативным работником. Мы тебя в банду внедрим.

— Вы меня лучше в камеру назад внедрите… Я устал и хочу покоя.

— Дурачок. Тебе дело предлагают. Банда — это сильно сказано. Хотя, возможно, максимально точно. Пойдешь в одну неформальную организацию. Просто пойдешь. Ничего не будешь выведывать. Никого не станешь закладывать. Будешь рассказывать, что увидел и услышал за день.

— А чего ж своего не пошлете?

— Ты же умный человек. Если из Кремля секреты разбегаются по белу свету, то из нашей конторы — со скоростью света. Моих людей не знает никто. Они только со мной выходят на контакт. Но я допускаю, что кто-то где-то как-то засветился. Мне нужен человек свежий, нетронутый. В деле не бывший. У тебя к тому же все строго официально. Вышел из СИЗО, общежитие потеряно. Можно вернуть, да хлопотно. Вот и пьешь ты бульон с бомжами.

— С бомжами?

— Да, дорогой. С ними.

— А среди них убийца клоунов?

— Ты прирожденный оперативник!

— И что потом?

— Тебе никакого убийцы искать не нужно. Тебе нужно информацию собирать и добросовестно передавать мне на конспиративной квартире. Я сам не знаю, что там ищу. Но искать нужно там. Больше негде. Риска никакого. Ты никуда не ввязываешься, никаких погонь, задержаний.

— Никаких неосторожных шагов и действий.

— Вот именно.

— А Ефимов?

— А Ефимов посидит пока.

— Да он же вовсе ни при чем.

— И чудненько. А представь, вдруг ты его встречаешь в городе.

— Ну и что такого?

— А ничего хорошего. Ненужные эмоции. Риск лишних слов и выражений лица.

— А в случае чего вы мне его вышлете на связь!

— Слушай. Вот вернешься с задания, я тебя в штат возьму. Совершенно серьезно.

— И надолго это?

— Да ну, недели на две. В «Соломинку» пойдешь.

— Ночлежка?

— Естественно. Одна из ночлежек. Их несколько. Но эта самая интересная. Убийцу видели там.

— Когда?

— После того как он взорвался в автобусе.

— На Канонерском острове?

— На нем самом. Радио слушал в камере?

— И телевизор смотрел. Хорошо у вас тут. Только тесновато.

— На этапе просторней.

— Скажи честно. Ты бы меня выпустил, если бы я не согласился?

— Конечно бы выпустил.

— Так я могу и отказаться?

— Ты же знаешь, что не откажешься. Закончишь все — денег тебе немного отстегнем. Из тех, что украл в фирме. И езжай куда хотел. В Астрахань?

— В нее, родимую.

— Ну вот и поедешь.

— Подписку надо давать?

— Нет. Это утечка информации. Дашь подписку лично мне. На словах. Ты артистов-то этих как, любишь?

— Ненавижу.

— Ну и порядок. Теперь я передам тебя в надежные руки. Поработаешь со специалистами. Инструкции кое-какие получишь. Специалисты опять же не из нашей конторы. Но мои большие друзья. Можешь с ними быть откровенным. В разумных пределах. Так что пошли.

— Куда?

— Вот по этому адресу. Запоминай… Вот ключи. — Зверев отстегнул от связки нужный ключик, потом другой. — Вечером зайду. Пока устраивайся. Спросят, скажешь — не ваше дело. Назовешь Ефима Соломоновича. Будто к нему приехал. Из Тамбова. Паспорт твой у меня побудет пока. — И Юрий Иванович выписал пропуск на выход. И позвонил в охрану. А еще через минуту Пуляев вышел на тротуар и посмотрел вверх. Небо было чистым.

* * *

…Гарри Карабасов, отец родной, создатель, свет ясный и папочка скверный, попробовал оружие. То есть влепил шарик в бочку из-под соляры, потом в бетонную стенку. Отчетливые красные лепешки в розовом ореоле брызг и тихий, шмякающий какой-то звук привели его в благодушно боевое настроение. Бились Витек, Шкапик, Карась, Дрон и Галактион и длинная Клара. Кларел, Кларетта, совершеннейшая находка, плясунья и жеманница. Каждый за себя, каждый против всех до полной победы. Как и всегда. Шоу-группа «Возьми-возьми» выехала поразмяться на хорошо знакомый полигончик во Всеволожске. Предстояли большие гастроли. Питер, Петрозаводск, Мурманск. Потом Норвегия. Из-за печального события с Пашей Магазинником выступления в городе многих революций и черных ночей, которые взяли верх над белыми на определенное природой время, но все же неопределенно долгое, вообще стояли под вопросом. «Праздничный» разрабатывали менты, допрашивая персонал, слоняясь по помещениям, суя индикаторные отвертки во все розетки, а электриков они привезли с собой чуть ли не с кафедры Технологического института, профессора какого-то и завлаба. Чужих никто в тот день на сцене не видел, впрочем как и накануне. Несчастные повелители ламп и проводов рвали на себе рубахи и плакали настоящими слезами. Комиссии из «Ленэнерго», кабельных сетей, мэрии составляли акты. Завпост и менеджер Магазинника просидели в камерах, каждый в своей, по три дня и после дотошных допросов были засажены в гостиницу, с невыездом на неопределенное время.

Решили выступать в ДК Горького, а пока оттягивались, поправляясь пивом «Балтика» и пейнтболом. Те, кто не хотел или не мог пулять шары, прятаться и перебегать от окопа до стенки на полигончике, повышали сейчас свой культурный уровень разнообразными и доступными артистам способами. Каждый своим.

Папочка опустил забрало, спустился в окопчик, стал прикидывать, что к чему.

Играли не в первый раз. Дрон и Галактион, несомненно, минут через десять выбьют Карася. Эта компания в дальнем углу, недалеко друг от друга. Шкапик, шалун и солист, держит середину поля. Он парень терпеливый. Свалит обоих. Витек проберется к Кларе, они справа. Девка стреляет лихо. Что получится — неизвестно. Тогда папочка двинется в разведку боем. Играли по двадцатке. Сто баков Карабасик, пожалуй, сегодня оттянет. Папочка проучит кодлу. Прошлый раз они его подловили, сговорившись, и положили из трех стволов. Играли без шлемов, озоруя. Потом все мордашки были в краске, как у клоунов. Сегодня ожидался «рафик» «Информ-ТВ». Велено было всем надеть шлемы. Гарик выглянул осторожно. Дрон, скотина, вместо шлема натянул на голову чулок, как омоновец какой-то при задержании бандита. Или это Карась. Шарики пошлепывают, парни движутся. А это вообще-то мысль. Вечером в информашке в черных масках. Потом снимают под веселый смех. Хотя веселиться как бы неприлично.

Прошло минут восемь. Пора двигаться. Гарри выглянул, потом рывком выбросил крепкое свое тело, с небольшим все же пузцом, наверх, перекатился, упал за поребриком. Успел увидеть, как Шкапик и Витек, не жалея камуфляжа, совершенно талантливо падают на арматурного ежа и остаются на оном висеть, совершенно как каскадеры. «Такие мы, господа артисты. Все делаем классно», — ободрился Гарик. Качнулся влево, проверил пространство, перебежал за бочонки, перекатился к коридору справа. Выглянул. И увидел, как Галактион, словно получив настоящую пулю, остановился на бегу, присел, попробовал снять шлем, не смог, упал на правое бедро, стукнул шлемом о бетон, затих. «Блеск работают парни. Может быть, номер такой ввести — со стрельбой по зрителям? Садим массовку в первый ряд и отстреливаем. Главное — как сделать. Если вот как сегодня. И кордебалет в камуфляже. Актуально и ненавязчиво». Вскрикнула Кларетта где-то недалеко. И все. Тишина. Карабасов аккуратно вышел из-за укрытия. Что сейчас произошло с расстановкой и диспозицией, он примерно догадывался. Кажется, остался все же Карась. Только. А, вот в чем дело! Операторы уже снимают. Подъехали раньше. Блистательно! Тогда нужно показать удаль и мастерство. Нет, Дрон. Идет навстречу. Ружьишко стволом книзу. Гарик снял шлем. Бросил его картинно, поднял изрыгатель шаров, сто штук в резервуаре-обойме. Сейчас влепит в Дрона очередь.

— Дрона, дружок. Сними страшилку с харьки.

Дрон так и делает. Стаскивает чулок…

И никакой это не Дрон. Мужик посторонний. Гарик вертит головой. Охрана же кругом. Дуболомы, всех высеку. А мужик поднимает ствол, и он не для шариков, запоздало успевает сообразить Карабасов, а автомат это с глушителем, короткий и легкий, как и смерть. Такая же легкая и неожиданная. Пуля попала Гарику Карабасову в сердце, не пробила его, а разорвалась внутри, как несколькими мгновениями ранее ее маленькие сестрички сделали это внутри поп-звезд, юных и бесталанных, собиравших полные залы во многих городах бывшего Союза, а также потоптавших тротуары Парижа и совершенно экзотических стран, а теперь вставших в очередь на прием к Богу.

Посторонний в чулке перестрелял шоу-группу аккуратно, умело, совершенно артистически. Здоровые и красивые мужики, работавшие в службе безопасности артистической бригады и вертевшие еще недавно головами по периметру лесного массива, небольшого и опрятного, теперь лежали на теплой предосенней земле с простреленными головами.

А девочка из «Информ-ТВ» все снимала, смутно догадываясь о происходившем, операторы ловили в кадр победителя игры, а тот спокойно покинул полигон, не отвечая на вопросы, сел в пикапчик и уехал. В километре от стрельбища и побоища он вышел, сдернул с себя камуфляж, под которым оказались вполне обыкновенная майка и джинсы, перебежал по взгорку к реке, где моторка уже готовая, с работающим движком и товарищ на корме, впрыгнул на скамью, и лодка сорвалась с места.

* * *

Шторы, как всегда, и прежде, и потом опущены в кабинете большого милицейского начальника. Зверев бывает здесь редко. В последний раз полгода назад, когда завалили директора большого банка. Зверев тогда вел другие дела, не громкие, которые, казалось бы, взять и закрыть и не тратить дорогого времени, которого оставалось все меньше. Попав под «мобилизацию», Зверев дела все же оставил за собой, дожал их, и когда необъяснимым образом они помогли в деле банкира, «на верхних этажах» решили, что Звереву везет. И стали подключать к делам совершенно бесперспективным, требовавшим подхода иррационального, поступков безумных, следственных действий необъяснимых. Зверев «тащил» эти дела, и его стали называть колдуном и прощали такое, за что другие вылетали с работы подобно пробкам.

Зверев сидел в черном вращающемся кресле уже минут сорок, пересказывая происшедшее в Пулкове, в «Праздничном», во Всеволожске, на Канонерке. Отпечатки пальцев в изобилии, по всем делам, ни одни не идентифицируются, приметы ничего не дают, оружие не найдено, убийца, главный герой сюжета «Информ-ТВ», улыбнувшийся прямо в камеру после того, как превратил в трупы плясунов-клоунов, пришел из ниоткуда и ушел в какое-то иное измерение, оставив следы, гильзы, харю на пленке, а это не фоторобот, составленный со слов энтузиаста-свидетеля, автомобиль, оставив и лодку в пяти километрах от стадиончика, унес с собой автомат, хотя по всем законам обязан был орудие преступления бросить. Участок реки, по которому промчалась казанка с мотором «Вихрь», только что не через марлю просеяли. Сейчас человек двадцать отрабатывали вещдоки, обильные и вызывающие.

— К нам едет ревизор, Юрий Иванович.

— Из столицы нашей бывшей Родины?

— Я не знаю, Юрий Иванович, что вы вкладываете в это понятие. Комиссары едут.

— В черных кожаных тужурках?

— В брюках с лампасами.

— Забирают дело? Которое?

— Дело, Юрий Иванович, одно.

— А я к нему каким краем буду прилажен?

— Ты его вести будешь. Решение принято.

— Шутите…

— Это тебе запоздалый подарок ко дню рождения.

— Спасибо. Только мне роты три народу нужно и чрезвычайные полномочия. Хорошо бы еще дивизию Дзержинского с танками.

— Напрасно веселишься, Юра. Вот — почитай.

Из агентурного донесения, совершенно секретного, Зверев узнал о том, что позавчера в городе Твери прошла «стрелка». Москвичи, питерцы, а также многочисленные и предводители, и авторитеты, и бригадиры, и командиры… После многочасового «совещания» компания осталась в недоумении. Убивает, косит попсу кто-то сторонний. Было решено провести свои следственные действия и оказать возможное содействие органам охраны правопорядка в поиске преступников, для чего выйти в ближайшее время на контакты на разных уровнях, отдать нужную информацию и так далее и прочее.

— Ты все понял?

— Так точно.

— С чего думаешь начать? Вернее, как продолжить?

— Разрешите ещё один день за свой счет?

— Юра, счетчик нам включили, а ты отгул? Зачем тебе?

— Для медитации.

— Пиши заявление. И объяснительную.

— На что?

— Как ты отпустил подозреваемого в столовой для бомжей. Вернее — зачем?

— Он был нужен мне на свободе.

— А кто он, Юра?

— Не знаю.

— Ну иди, отдыхай.

— Спасибо на добром слове.

«Соломинка» 

Внешний вид Пуляеву конструировали три дня. Небритость, помятость, обувь крепкая, но с виду неказистая, припухлость (на ночь приходилось выпивать полтора литра минералки), алкоголя никакого, голова должна была быть светлейшей, учитывая, что он все же не оперативник, а выпускник «краткосрочных курсов молодого бойца».

В легенде он не нуждался, так как из общежития его благополучно выписали, а прошлая жизнь великолепно укладывалась в рамки ситуации. Байки завиральные он рассказывать умел мастерски, ситуации «прокачивал» не хуже тех, кому это положено по службе.

Пуляева вначале официально освободили из-под ареста под подписку, потом поселили на служебной квартире, где с ним поочередно занимались по два часа в день три инструктора. Он схватывал все на лету. И наконец был выпущен в свет, вернее, в тьму…

Он послонялся вокруг «Соломинки», поплакался, нашел тут же компаньонов, расспросил о житье, о том, как встать на учет в фонде, что потом ему полагалось и каким образом. Трущобные люди всякого нового человека встречали внешне радушно-цинично, выкатывали свои прибаутки, и если новый товарищ по порушенному быту обладал наличностью, ее старались отцедить. А дальше по обстоятельствам. Люди приходили, люди уходили.

* * *

Пуляев поскребся в полуподвал. Однако никто не отвечал и не подходил. Он постучался посильнее, потом ударил кулаком, как бы в сердцах.

— Ты не бей, братка, — у них обед, не откроют. Но в четырнадцать — как часы.

Мужик плотный, в пиджаке, а пиджак — это униформа здешняя, и каких только не увидеть. И в жару и в холод. Очень удобно. Во всяком бывшем доме их осталось несколько. От бывшей работы, бывшего торжества, купленные по случаю и полученные в наследство. Такие ценились больше всего. Они были крепче, и подклад не способствовал излишней пропотелости. Рубашка зеленая, офицерская, такой износу нет, но сам не офицер. Нет прошлой гордости и сытости. Взгляд не тот. На ногах полусапожки резиновые, ранее доступные совершенно всем. Теперь стоят тысяч сто. Сапожки совершенно новые, белые, в них мужик этот как клоун. Волосы густые, черные, выбрит, но перегаром разит. Пуляев тут же попробовал уложить его в трафарет для опознания, как учили Зверев и инструктор. После он отправил мысленно листок с приметами в архив, присвоил номер и только тогда ответил:

— Да и я бы пожрал. Что тут дают?

— Бульон, булку. Четвертушку черного. Чай.

— А сколько раз в день?

— Иди ты… — выругался мужик и отошел.

— Ты время-то знаешь? — крикнул вслед Пуляев.

— Примерно час пятнадцать. Вон магазин напротив в час закрывается.

Пуляев вошел во двор. Огромный расселенный дом на капремонте, с фасада прилепились фирмочки, покрасили парадные, навесили тайные двери, обставились сигнализацией и охраной. «Соломинка» для них и есть соломинка, поплавок. Тысячи бомжей по городу, фондов таких три. Власть на них молится с кривой улыбкой, тронуть не хочет и не может, здесь все эти тысячи как бы под скромным надзором, в списках, в компьютерах, бульон пьют, изредка просят чего-то, консультируются. Не будь этого, разбредутся, будут подыхать по углам и чердакам, у знакомых на кухнях и в летних домиках, завернувшись в январе в тряпки, кидая в прожорливую пасть самопальной печурки топливо. В городе возле труб теперь не разживешься. По весне много трупов залежалых спустят с чердаков, поднимут из подвалов. Даже протоколов составлять не будут: пробегут вдоль рядов со «жмуриками» озабоченные искатели-родственники, сослуживцы бывшие, милицейские чины — и после могила с номером на кладбище особом. Собачьем.

Справа, под топольком, ящик пустой. На нем газетка, пузырек и хлебушек. Этот «аперитив» принимают перед обедом. «Русскую» за семь тысяч или «Фруктовую композицию». Потом в очередь за бульоном. Это если есть талоны. Можно талоны не проедать. Продать за символическую сумму. Купить чего. Поправиться. Или уехать на метро.

Пуляев еще пошатался по двору, зашел под другую арку. Там иная компания. Костерок крохотный, банка литровая, в ней варится что-то. Пузырька с вином не видно. Здесь люди посерьезней. Подкладывают сухие щепки понемногу. Не дай Бог, дым поднимется. Тут же жалоба из соседнего дома, мастерицы из ЖЭКа, и вероятность получить по почкам от патруля возрастает. Впрочем, по почкам можно было получить и от персонала «Соломинки», если, к примеру, принести «пищевую композицию» в столовую или напроказить иным способом.

Он присел на корточки возле «котла» на костерке, ничего не говорил, ждал, когда на него обратят внимание.

— Извини, парень, пайка наша. Самим едва хватит.

— Да чего ты, Гришка, пусть нахлебывает. Ложка есть?

— Нет. В чем был, в том и ушел.

— От бабы?

— Бери выше. Почти что от хозяина.

— Чалился?

— В КПЗ.

— По какой?

— А ни по какой. По наговору.

— Ну-ну…

— Котлы есть?

— Есть лишние. Купи за червонец? Электроника.

— Таиланд?

— Минск.

— Не. Мне лучше пока спрашивать. За вопрос денег не берут. А подкалымить есть где?

— Если владеешь лопатой, иди.

— Куда?

— Говно из колодца доставать.

— Ну ладно. Пора мне. На учет.

— Да не обижайся ты. Тут наряды дают на чистку фановых труб и колодцев. Штук по двадцать пять в день можно иметь. Если потом в баню. А можно в демократический душ.

— А это что?

— А ты почисти, мы покажем. И мочалку дадим.

— Ну-ну. Я пошел. А что регистрация?

— Ты излагать убедительно умеешь? Задвигать?

— Конечно. Куда же без этого?

— Там сегодня Петровна. Человек жалостливый, помех не будет. А у других мороки вволю. Один как прокурор с тобой разговаривает. Другой про права человека втюхивает. Впрочем, юрист у них толковый.

— Ну, я пошел.

— Ну и иди.

— Ну и пошел.

Пуляеву пока все было даже интересно в «Соломинке», и он добросовестно отрабатывал номер. Петровна слушала его долго, внимательно. Но когда он завел историю про игру на треугольнике, прервала, выдала направление к терапевту на обследование, записала в очередь к юристу. Внесла в карточку размер одежды, обуви, головного убора и множество других сведений, которые охотно выдавал Пуляев. Ожидалась на следующей неделе раздача гуманитарной помощи, остатки которой еще бродили по стране, и ему предоставлялась возможность получить модные, бывшие в употреблении шмотки.

Талоны выдали на неделю. Пуляев заикнулся было о ночлеге, но, оказалось, можно было попасть в гостиницу через неделю-две. Там нары в два яруса, душ, трехразовое питание — черный и белый хлеб, суп, каша, тушенка, сельдь, которой было много, начальники «Соломинки» прихватили где-то контейнер с вышедшим сроком годности. Говорят, целую неделю в столовой давали по куску каждый день. Он успел еще и отобедать. Очередь уже разошлась, подкормилась, и за столом оставались две старые бабы, неопрятные и молчаливые. Они чавкали и давились хлебом. Как видно, оголодали. Он сунул бумажку с синим штампом в окно раздачи, и неопределенного пола личность в фартуке выдала ему жестяную кружку с бульоном, два куска белого хлеба, кубик маргарина.

— А чай?

— Лопай. Потом кружку сдай. Получишь чай.

Бульон, куриный по вкусу и уже теплый, а может быть, он и был таким час назад, Пуляев отпил до половины. Хлеб съел, чая больше просить не стал и вышел. За его спиной обслуга уже сметала крошки со стола, выкатывала тележку с бачком, хлопотала.

Он вернулся к костерку во внутреннем дворике. Не было и костерка, над грязным бугорком еще парило. Не было и хранителей очага. Пошатавшись по двору, поговорив с бедолагами насчет работы, узнал, что до утра уже искать нечего, Посоветовали часов в девять найти коменданта дома. Те, что отсиживались в фасадных офисах, наняли шустрого парня, понимавшего и в электричестве, и в трубах. Он нанимал, давал работу на день, деньги платил вечером без обмана, жадничал, но в целом был справедливым. Так считали все бомжи. Звали его Кузей. То ли от фамилии, то ли от имени. «Кузя так Кузя», — решил Пуляев. Больше сегодня светиться около фонда было нельзя. Любопытных бьют. Он прошел кварталов пять пешком, спустился в метро, пересел раза три на разные ветки, вышел на «Проспекте Большевиков», через проходной двор проверился, уже спокойно вошел в парадную самого обыкновенного дома, поднялся на лифте, открыл дверь и оказался в той самой служебной квартире. Предосторожности пока были излишними, таких, как он, приходило в ночлежку каждый день по два десятка, внимания он на себя, несомненно, ничем не обратил. Но Зверев велел соблюдать ритуал, и он решил делать так, как велит этот непонятный для него человек. Он верил Звереву.

…Хоттабыч оказался стариком крепким, даже более того. После трех часов работы в узком колодце, забитом доверху грязью, обломками кирпичей, щепками и просто дерьмом, Пуляев стал понемногу утрачивать свою природную жизнерадостность. Они вычерпывали колодец ведром на веревке. Один внизу, в непомерных сапогах, выданных Кузей, другой сверху. И если до половины уровня работу сделали легко, то теперь, стоя по колено в рукотворном болоте и вдыхая смрад, Пуляев стал подумывать о том, не бросить ли все. Старик же функционировал, как механизм. Ростом он был пониже Пуляева, и потому счастливая обязанность достигнуть дна досталась ему. Во время коротких перекуров почти не разговаривали. Старик действительно был похож на героя популярной сказки в ее кинематографической версии. Когда и кто решил назвать его так, он не помнил. Кажется, кто-то с фасада. Хоттабыч был находкой для Кузи. Работал много и охотно, денег лишних не запрашивал, а после «зарплата» неизменно доставалась товарищам по общежитию для престарелых. Трижды старика решали выселить за неосторожное пьянство, и каждый раз «суд народов» умолял оставить его на нарах. В основном реабилитацию в гостинице проходили еще не добитые жизнью старики. Нары вместо коек соорудили не от хорошей жизни. Существовали планы расширения «номеров», и уже лежали в подсобке старые пружинные кровати. Матрасов и одеял в «Соломинке» оказалось вволю, белье стирали сами бомжи в большой «трофейной» машине, брошенной после закрытия прачечной и доведенной до рабочего состояния умельцами с нар. Здесь можно было найти в основном рабочую породу, многолетних заложников родного цеха. Ближе к концу жизни залог был востребован.

Получив от Кузи по тридцатке, новые товарищи отправились в демократический душ. В одной из квартир на первом этаже была когда-то финская баня. Съезжая, бывшие хозяева офиса сняли со стен дорогие деревянные панели, вывезли оборудование. Но труба, врезанная перед клинкетом на водомере за отдельную плату и оснащенная приличным вентилем, естественно, осталась. Здесь и был устроен душ. Демократическим он был назван по причине политических симпатий бывших обитателей квартиры. Они частенько мелькали в говорящем «ящике» и призывали к миру в Чечне.

Душ был устроен по-хозяйски. Из рулона полиэтилена и тонкой арматуры сооружен кокон. Сам душ был настоящий, с гибким шлангом. Как ни странно, никто еще не срезал его. Бывают в природе вещи необъяснимые. Кроме столовой, находящейся рядом с водомером, фасада и гостиницы, воды в доме не было. Стояки заглушены, трубы порваны прошлой зимой, когда полетело и паровое отопление. Фасад доживал последние дни. Зимой, когда осатанелые обитатели фасада дожгут грелками и плитками кабель и дом обесточат окончательно, уйдет и «Соломинка». Все в мире взаимосвязано. Одно событие перетекает в другое, одна тайна нанизывается к другой на нитку времени, как будто бусами играет насмешливый и злой озорник.

Пуляев постоял под холодными струями, отшоркался мочалкой Хоттабыча, отскребся ногтями. Он не озаботился полотенцем, и ему пришлось вытираться ветошками, которых здесь был целый бак. Ветошки, сухие и разноцветные, вернули Пуляева в мир громадья планов и черных суббот. Он бы отдал сейчас не раздумывая… а что он мог отдать, кроме части жизни или всего оставшегося срока. В коконе засопел Хоттабыч, запел какую-то волшебную песню. Пуляев не рассчитывал на столь элитарную работу сегодня и чистой одежды не захватил. А оно и к лучшему. Вечер сравнительно теплый. Брюки замыл под душем, рубашку вытряс.

Хоттабыч не стал спрашивать мнения своего нового товарища о том, как им потратить деньги.

— Пошли.

— Куда?

— Котлет хочу. Тут котлеты недалеко.

— Дорого?

— По пять четыреста. Добротные котлеты. С булкой.

В бывшей чебуречной действительно были котлеты.

— С почином.

— Естественно.

Они сели за столик в углу. Хлеб и помидоры принесли с собой. В этом году был хороший урожай, и помидорами не торговали разве что в киосках «Роспечати».

— У вас «Киришская» есть? — спросил Пуляев у тетки за стойкой.

— «Вологодская». «Вагрон». «Звезда Севера».

— «Звезды». Два стакана.

— По двести?

— По двести пятьдесят. И два пива. «Мартовского».

Хоттабыч пил свою дозу долго, помалу, морщился.

Пуляев втянул в себя водку двумя глотками не отрываясь, выдохнул и толкнул в рот корку хлеба, горячего и мягкого.

* * *

Для каждого агента у Зверева было несколько вариантов встреч — одно постоянное место и запасные. Выбирал сам осведомитель. Если не было звонка по телефону, встречались где обычно. В недорогом ресторане, кафе, просто возле ларька с хот-догами. Это происходило примерно раз в месяц. Иногда агент вызывал Зверева сам, называя цифру. Юрий Иванович открывал заветный блокнот, который хранил в сейфе, находил страничку с кличкой контактера, убеждался, что по-прежнему помнит все места встреч, все адреса, все маршруты уходов на случай «аварии». Агентуру он начинал ставить лет семь назад, еще при советской власти, или, как теперь говорили, — при большевиках. Деньги по нынешним временам платились мелкие, но все же для кого-то это было подспорьем, некоторые работали «за совесть», были просто романтики. Часть агентов зарабатывала прилично, но эти ходили «по лезвию», и убыль личного состава среди них была наибольшей. Были среди агентуры крупные предприниматели, получавшие за свои сведения режим наибольшего благоприятствования. Имена их знали кроме Зверева несколько человек в РУОПе, а значит, они рисковали больше всего. Основная часть списка замыкалась только на Зверева. Людей он не подставлял никогда, вовремя выводил из дел, давал возможность лечь на дно и вовсе уехать из города. Утром его вызвал на контакт Шалман — осветитель «Праздничного». Встречаться должны были на выходе из станции метро «Горьковская», там, где раньше был ларек с сосисками, а теперь просто стойки для любителей пива и баночной водки, в семнадцать часов. В это время прибывало людей на входе в подземку, можно было на полминуты остановиться с пивом, перекинуться парой фраз, аккуратно получить листок с донесением.

Шалмана уже опрашивали на секретном объекте после убийства Магазинника. Опрос происходил несколько часов, но ничего внятного тот рассказать не смог. Он надиктовал имена всех ранее работавших во дворце, не проходивших через отдел кадров, предположительные адреса. Проверка шла по сей день, но ничего интересного пока не было. Самое пикантное заключалось в том, что никто, включая Шалмана, не мог понять, как же Магазинник оказался на «электрическом стуле». Посторонний вошел на сцену, накинул провод на клеммы, ушел, и никто этого не заметил.

Ожидая узнать что-то новое, Зверев поспешил на встречу. Шалман вышел из метро, прошлепал к ларьку, купил баночку «Невского» пива. Бутылочное брать было нельзя. Тут же несколько нищих встанут поодаль, будут собачьими глазами провожать каждый глоток, спрашивать про пустую бутылку. Зверев вынул из дипломата бутерброд в целлофане.

— Не посмотрите за ужином, товарищ? Пивка возьму…

Пока Зверев ходил за своей баночкой, Шалман подвинул бутерброд к себе, положил под него писульку.

— Послезавтра будут валить одного известного педа. А может подвесят.

— Про что это вы?

— Педов много развелось. В том числе на эстраде. Говорят, повесить бы некоторых. И ведь найдутся желающие… Ну счастливо, товарищ.

Допив пиво и складывая целлофан, Зверев сунул донесение в дипломат, постоял потом у книжных лотков, поглазел на завсегдатаев «Горьковской» тусовки, вошел внутрь станции.

Он доехал до «Сенной», перешел на Четвертую линию, простоял семнадцать минут в переполненном трясущемся вагоне и вместе с толпой поднялся наверх, на «Проспекте Большевиков». Попетляв, проверившись, вышел к парадной дома, в котором сейчас, в квартире на третьем этаже, должен был отмывать трущобную грязь Пуляев. Того дома не оказалось. Вообще-то приходить сюда не следовало в продолжение командировки Пуляева на Дно, но светиться с ним в скверах и кафе кооператоров было сейчас еще более опрометчивым.

Зверев задернул занавески на кухне, присел возле закипавшего чайника, развернул донесение Шалмана.

«Послезавтра, на вечернем выступлении, будет ликвидирован артист Иоаннов — „Венец разврата“. Он получил точно такое же письмо, как убитые ранее в Ленинграде поп-звезды. Сам он себя к попсе не относит. Опасностью бравирует. Менеджерам ничего не сказал. О письме знает популярная артистка Конатопская, его соседка по лестничной клетке в Москве. Утечка пошла через нее. Менеджеры Иоаннова втайне троекратно усилили охрану. В правоохранительные органы не обращались. Кроме того, к „Праздничному“ стянуты бригады братвы, на которую „вешают“ все предыдущие убийства и которые хотят реабилитации. Выступление начинается в 21 час вместо 19.30».

Донесение было крайне интересным. После массового убийства группы Гарри Карабасова сценические площадки города очистились от заезжих звезд, да и местные желания выступать не проявляли. Кто заперся в квартирах и на дачах, охраной, кто улетел в Анталию и подале. Зверев не включал телевизор, чтобы не слушать истерические монологи и зловещие предсказания. Радиоприемник у него дома был настроен на какую-то иностранную станцию, где несколько раз в день, прерывая музыку, набалтывали на чужом языке новости и можно было различить фамилии страдальцев. Но дома Зверев появлялся около полуночи, а в семь часов уже отбывал в отдел. Все три дела были теперь объединены в одно, ему добавили оперов, дали практикантов, от которых толку не было почти никакого, но которых можно было гонять с многочисленными поручениями и этим как-то освобождаться от рутинной текучки. Тем не менее Зверев стал центром внимания не только своих начальников, но и московских, товарищей из прокуратуры и ФСБ, а также прессы, настырные представители которой знали, кто ведет дело, знали Зверева по прошлым делам и не теряли надежды узнать что-то еще.

Наконец появился Пуляев. Грязный, как свинья, несмотря на демократический душ, и мечтавший о ванне, чае и диване, после того как уйдет Зверев.

— А нельзя поменьше пить? И что-нибудь получше? Вот что, к примеру, сегодня пили с Хоттабычем?

— Сегодня приходил его маленький друг. Пили «Русскую» по семь тонн. Я потом пальцы совал в глотку в сортире.

— А зачем пил?

— Ты смеешься надо мной, Юра?

— Ты и фамильярен стал. Ну ладно. Надо было нам тебя объявить подшитым. Докладывать будешь или мыться?

— Конечно, в ванну. Потом чаю. Закипает уже?

— Ага.

Отталкиваться приходилось от того, что нейтрализовать их в ночлежке, дать уйти подозреваемому, запростецкие бомжи не могли. Кто-то отключил свет и синхронно отрубил Фролова. Причем, по словам того, — профессионально, рациональным способом, особо не прилагая сил. Все, кто был в помещении тогда из обслуги, пребывали на своих местах и теперь. Бомжей всех, сидевших в столовой, идентифицировали после и аккуратно проверили. Никто не был ранее ни спортсменом, ни десантником, ни другим кем-то, могущим владеть приемами и способами, входившими в обязательный круг навыков определенных лиц. Искать следовало среди обслуги, и искать осторожно.

Располагало к некоторым размышлениям и то, что у «Соломинки» не было «крыши». Она существовала уже четыре года и не имела благодетелей. Была проведена сложнейшая комплексная проверка. Бомжи жили сами по себе. Вначале Зверев не поверил ушам своим и глазам. Не было благодетелей. Основатель — бывший журналист. В команду входили педагоги, офицеры-отставники.

На счет фонда поступали довольно скромные средства от меценатов. Имелась и гуманитарная помощь, работала коммерческая структура по мелкооптовой торговле, существовала сеть ларьков. И чудесным образом ни один из них не платил дани. Можно было предположить, что причина чисто нравственная, братская. Многие из клиентов «Соломинки», кушавших теперь бульон с булкой, вернулись из мест заключения. Они не имели контактов с группировками, вели себя пристойно. То есть если не удавалось зацепиться за работу, потихоньку подыхали, не делая вреда никому. И вообще, вокруг «Соломинки» как бы возникло силовое поле тайного и сильного свойства. Вся информация на «обслугу», начальников, наиболее видных бомжей собиралась у Вакулина. Он педантично переваривал ее, делал выводы и строил предположения, которые впоследствии Зверевым разбивались мгновенно. Зацепиться было не за что.

— Ну и что за маленький друг Хоттабыча?

— Чаю дай. Сейчас расскажу.

* * *

— Печальная история Владимира Кириллова, маленького друга старика Хоттабыча. Жилье Володя терял при большевиках неоднократно, после каждой ходки, коих было шесть. Поножовщина, пьянь, дикие бессмысленные кражи, опять пьянь, драки.

Маленького роста, очень маленького, гораздо слабее Хоттабыча, законченный алкоголик. Проживал на жилплощади своей сожительницы Хромченко (двое детей семи и девяти лет от прошлых браков) в двухкомнатной квартире в Центре города. После сказок про приватизацию решили продать квартиру, купить другую поскромнее, а на разницу — сарайку с участком в Синявине. Были «кинуты» при сделке, оказались на улице. Агентства, «кинувшего» их, не существует более в помине. История обычная. На оставшиеся деньги (аванс) гудели большой компанией несколько месяцев. Опомнившись, попробовали обратиться к адвокатам. Над ними просто посмеялись. Теперь избранница Вовы живет то у сестры в Колпине, то на чердаке вместе с ним. Пробовали заякориться в одной из бесхозных квартир в доме фонда, но были строго предупреждены Кузей. Затем повторили попытку — и Вова был избит, без последствий, но достаточно больно.

— Слушай. А что ты заговорил языком милицейских протоколов? Где твоя яркая образная речь?

— Потаскай мусор с пятого этажа в доме старинной постройки, послушаю, как ты излагать начнешь!

— А я, по-твоему, груши околачиваю? У тебя есть что еще добавить, пролетарий?

— Напрасно обижаешься, старик…

— Старик так старик. Ты не переживай. Излагай потихоньку.

— Кириллов, видимо, был свидетелем убийства неопознанного бомжа в правом подъезде фасада прошлой осенью. Он спал в помещении квартиры на первом этаже, выбив окно. Квартира тогда была бесхозной. Спал он там вместе со всей семьей. Его счастье, что не высунулся. На погибшего вылили ведро бензина. На момент возгорания он еще, несомненно, дышал. А вообще за год в окрестностях «Соломинки» случается пять-шесть трупов, которые милиция, осмотрев, просто увозит в неопределенном направлении. Некоторые замерзают зимой. Некоторые не делят чего-то с товарищами. Однажды в соседнем дворе нашли труп милиционера из соседнего райотдела. Он недалеко функционирует, и сотрудники, сами того не желая, знают всю «Соломинку» в лицо.

— Ты думаешь, их в нашем гараже утилизируют?

— Именно так.

— С тобой большую разъяснительную работу нужно проводить, Пуляев. Хочешь, я тебя потом на курсы пошлю?

— Вы бы лучше ко мне бабу прислали…

— Ты хочешь дожить до следующего купального сезона? В Астрахань хочешь?

— Пугать будешь?

— Если ты сюда хоть кого приведешь, тебе до следующего утра не дожить. Ты даже не представляешь, насколько серьезно это дело.

— Да ладно. Чего уж. От такой работы и времяпровождения у меня и не стоит вовсе.

— То-то же. Остальное в письменной форме покажешь завтра. Все. Я пошел. На работу не опоздай!

* * *

История падения Хоттабыча началась перед самыми новогодними праздниками в городе Петербурге, тогда Ленинграде, на сорок третьем году супружеской жизни, при последнем генеральном секретаре, который прямого участия в крушении жизни старика не принимал, оказывая, впрочем, косвенное, распространяя вокруг себя метастазы лжи и лицемерия. Речь Хоттабыча не была достаточно образной, и Пуляев при пересказе Звереву уснащал ее метафорами и реминисценциями, использовал инверсии и оправданные тавтологии, что, впрочем, не мешало оперативнику процеживать текст в надежде найти там если не нужное имя или событие, то их след.

…Она ушла, забрав свое личное имущество, не потребовав раздела нажитого, не оставив адреса. В записке, краткий смысл которой сводился к тому, что жизнь их была ошибкой и в общем и в частностях, претензий к нему она не имеет и просит ее не искать. Все добро Айболиты уместилось в двух чемоданах, так как ввиду наступления холодов теплую одежду она надела на себя.

Имущество Хоттабыча было более обильным и тяжеловесным, а о мебели говорить и вовсе не приходилось. Огромный шкаф, необъятный диван, неподъемный круглый стол, стулья, абажуры, слоники.

Накануне Айболита варила студень, и на подоконнике красовались миски. Хоттабыч встал с дивана, потушил цибарик прямо об пол, подошел к окну и стал разглядывать последнее, что связывало его с супругой. Выбрав миску поинтересней, Хоттабыч залез в нее пальцем, потом палец облизнул. За вечерним окном материализовалось ожидание праздника.

У Хоттабыча с Айболитой была комната. И холодильник был. Был когда-то и телевизор, но по приговору «военного трибунала» Хоттабыч вынес его на помойку, хотя тот и находился еще в рабочем состоянии. Старик открыл холодильник, а там чего только не было! И селедка, и горчица, и апельсины. А котлет должно было хватить ему на всю оставшуюся жизнь. Их было штук сто. Он ничего не взял из чрева белого аппарата, кроме горчицы и четвертинки хлебного вина. Хлебница стояла на холодильнике, и он не глядя пошарил там и отломил корочку от бородинского. Прежде чем начать первую холостяцкую трапезу — а в том, что Айболита не вернется, он был уверен, — вдруг вспомнил, что ему не хватает того важного и вечного, что присутствовало здесь всегда. Все сорок три года. И он включил репродуктор. Передавали концерт ленинградской эстрады. Хоттабыч выпил полстакана и погрузился в воспоминания — давние и тем не менее явственные.

— Воспоминания пропустим? — спросил Пуляев.

— Нет, отчего же. Излагай все.

…Пал туман на речку Укмерге. И не стало стрельбы, да и куда стрелять, когда вокруг явление божественное и непостижимое. Душа болот, рек и лугов — туман. И теперь, по мнению чинов из штаба, можно было без сучка и задоринки переправиться на другой берег. И плотик от берега оттолкнули.

Год ему тогда сравнялся малый и никак не призывной, но какие времена, какие судьбы! Любимое дитя полковой разведки, ни при каких иных обстоятельствах он не был бы допущен до такого дела, даже таким отъявленным человечищем, как Иван Крест. Но, знать, очень уж допекло штабных, и, одетого под Ваню-дурачка, его вытолкнули «в пасть зверя», а если не в пасть, то по крайней мере в логово.

— Закрой рот, Потапыч, пока мы на реке. Совсем закрой, — приказал напоследок Крест, и они погрузились в чрево тумана, в плоть его кромешную. Стояла роскошная весна, и река разлилась и оттого представляла теперь естественную и серьезную преграду, за которой германец ни пяди своей исконной земли решил не отдавать.

Крест должен был переправить Потапыча, как тогда звали его по доподлинному отчеству, затаиться, оборудовать «ямку» и ждать юного героя, коего после исполнения задания следовало вернуть в расположение части. И на все это давались сутки.

Невесомо греб Крест. Обстоятельно и скрытно продвигался плотик к середине речки Преголе, и смыкался за ним туман, когда возник и потом повторился всплеск и тут же, чуть подправленный течением, на них вышел другой плот. Германский. И на нем тоже двое.

…Одновременно захлопотали автоматы, и показалось, что прежде выстрела повалился куда-то вбок, начал съезжать с плотика, а затем медленно стал исчезать то ли в воде, то ли в тумане старший друг и защитник, мертвый и оттого не могущий более помочь. И в себе Потапыч ощутил тупую досадливую неизбежность, а в левой ноге пульку. А германцев как и не было. Срезало, должно быть, обоих. А вокруг уже шили и простыми, и трассирующими, а дальше — больше. Но повезло Потапычу.

В ленивой речке отыскалось теченьице, лихая струйка, и пронесло его мимо смерти, выкинуло километром ниже, на камышовый островок, что и вовсе рядом с неприятелем. И быть бы ему достреленным, если бы не отвлекающая операция полка. Едва стал таять туман и узрели плотик и те и другие, как двинули товарищи и справа и слева и кинжальным рывком катера сняли Потапыча с островка. Только вот положили при этом несколько бойцов, да чего уж теперь…

— Простите, товарищи полковые разведчики, и ты прости, Иван Иваныч, ведь у германца два ствола было на плотике, а у нас только твой. И ты обоих срезал. — Помянул Хоттабыч товарищей, и закончилась четвертинка. Зачерпнул студня из зеленой миски с отбитым краем, а хлеб только понюхал.

…А потом и вовсе повезло Хоттабычу. Вышел он из санбата и вернулся в полк, прихрамывая и гордясь, и получил совсем случайный удар осколком по своей юной голове. Думали — убит. Однако он очнулся, ужасно выругался, заплакал от тщеты и несправедливости. Посмотрел командир полка на это чудо и отправил его в тыл, посодействовав тому, чтобы впредь к линии фронта сей юноша не приближался.

От военных действий имел Хоттабыч две медали, и одна из них — «За отвагу». Ну а после войны пошли косяком юбилейные. В том числе и за победу над Германией, хотя он и Литвы-то почти не видел, не то что фатерлянда. Айболита раз в году доставала медали и чистила их зубным порошком.

После дембеля все закрутилось у Хоттабыча и взвилось фейерверком. Молодой военный разведчик с медалями и нашивками за ранения перемещался по послевоенной державе, выбирая себе место проживания и не находя его. Уже и деньги не один раз исчезали, кроме последнего рубля, зашитого в потайном месте, уже и двери милицейских «общежитий» захлопывались за ним не раз под вечер, а утром, получив назад документы, выслушав завистливые напутствия тыловых начальников, он садился с казенным билетом на новый поезд, пока однажды, в третий уже раз покидая Орел, не сел в прямой питерский вагон.

Вскоре он уже пил пиво с гулящей теткой на Петроградской стороне.

— Ха-ха-ха! Да какой ты разведчик?

— Конечно! Какой он разведчик? Сопля он рязанская, — подтвердил завсегдатай и тут же поплатился за это…

Питерские милиционеры оказались не чета прочим. Да и город понравился. Выйдя из КПЗ, Хоттабыч решил трудоустроиться. Жилья тогда имелось в достатке по причине умерщвления половины жителей, и, как только Хоттабыч «прилепился» к заводу, он мгновенно получил отличную комнату. Даже квартиру предлагали. Но на что ему квартира? Ему нужно было общество. Далее произошло необъяснимое: Хоттабыч навечно остался на заводе, как и в этой комнате. Со временем он стал квалифицированным слесарем-инструментальщиком. Общество в квартире менялось часто, а в цехе еще чаще, но Хоттабыч был вечен. Тогда его называли по фамилии, имени и отчеству и часто помещали на доску почета.

Альжбету он встретил случайно, слоняясь в воскресенье по Моховой. Привиделось ему знакомое в наружности и повороте головы, и не подвела разведчика память. Именно с ней, молоденькой медсестрой, обрел он на фронте мужское достоинство и ясность. Какова встреча? Альжбета пришла в комнату Хоттабыча и больше ее не покидала, исключая непредвиденные обстоятельства, события и хлопоты, до этого самого декабря, холодного и неживого.

Альжбета, как и герой повествования, была круглой сиротой и по роковому стечению обстоятельств лишена способности к деторождению, с чем Хоттабыч через некоторое время смирился. Так они и жили, укрепляя свои базисы и надстройки регулярным трудом, ибо воспринимали вялотекущую жизнь индивидуально и независимо. Хоттабыч изредка куролесил. Альжбета же была женщиной доброй до бесконечности. Ей ничего не нужно было от жизни, кроме Хоттабыча, этой комнаты и ощущения того, что страна к ней добра. Она простила его после вынесения приговора телевизору. С тех пор они общались с миром посредством слушания репродуктора, от гимна и до гимна, и даже обнаружили в этом свои преимущества.

Когда объявились «фашисты» из ПТУ и другие уроды, Хоттабыч сразу разрушил официальную версию.

— Это никакие не фашисты. Это нас товарищи из агитпропа морочат.

Ему показывали статьи, вырезки, фотографии. Он мудро отвечал: «Все вы дураки».

Потом «Саюдис» стал искать справедливых и добрых заступников.

— Вот это и есть фашисты и полицаи, — сказал, как отрезал, он, — ну и что, что писатели и кинематографисты? Там еще и другие найдутся. Лесное дело им привычное, бункера расконсервируют, граница рядом. Красота!

Генерального секретаря Хоттабыч слушать не мог, а потому во время его речевок выключал репродуктор.

Айболитой Альжбета стала со времен антипьяного указа. Хоттабыч слыл человеком запасливым, и спутница его тревог и разочарований не могла тогда противостоять просьбам товарищей Хоттабыча об опохмелке. Хоттабыч Айболиту не укорял, только после не разговаривал с ней ровно сутки.

Когда Айболита убедилась, что жизнь они с Хоттабычем прожили, коммунизм отменен, а помыться нечем, она решила, отчасти правильно, что жизнь прошла зря. Что это они со стариком во всем виноваты и лучше им этот балаган прекратить сразу и без возврата. Тогда она и уехала абы куда, а это значит, во Владивосток, так как дальше Камчатка, Сахалин и Курильские острова и туда без надобности не пускают. А Хоттабыч, по ее разумению, должен был пропасть сам по себе и не очень при этом мучиться. Студня и котлет она наготовила ему вроде как для поминок.

…А Хоттабыч, допив четвертинку, достал из холодильника следующую, и было их у него еще три в секретере. И рябина на коньяке была припасена для Айболиты. И польское пиво на 1 января. Целая коробка. Хоттабыч вышел на балкон и поглядел на коробку. Температура по всем прогнозам никак не должна была упасть ниже нуля, а стало быть, не стоило беспокоиться. От такой температуры пиво только слаще. Внизу мимо подъезда протащили елку. Репродуктор в комнате выдал гимн. Хоттабыч вернулся в комнату, мазнул по студню горчицей, сорвал пробку…

Часа через два он уснул прямо за столом.

31 декабря был рабочим днем, но на завод он не пошел, хотя чуть раньше решил было встречать Новый год в цехе. Каждый раз требовалось встречать так кому-то. Утром полежал в постели, привстал, поправился четвертью стакана и стал глядеть в потолок. В коридоре стукнула дверь, потом другая. Это ушла соседка.

В квартире были прописаны Хоттабыч с Айболитой, колдун Телепин без жены и призрачная соседка. Никто ее никогда не видел, даже на кухне. Как-то так получалось, что, когда кто-то выходил в свет, ее уже не было. А когда все возвращались в норы, она хлопотала. С санузлом та же история. Или она уже посетила, или ей еще не хочется.

— Ты сказал — «колдун», дружок. Почему колдун? — воспрял Зверев.

— Чернокнижник. Дальше будет понятно.

Телепин поселился в этой квартире примерно за год до происходивших событий. Хоттабыч вернулся в тот день около восьми вечера. Еще со двора он заметил неладное.

Бородатые мужики разгружали грузовичок, в коем находились книги, несколько картин, а также кое-что из утвари, и втаскивали все это на его этаж, в их коммунальную квартиру, в пустовавшую с лета комнату, куда поселил нового жильца коммунхоз. Телепин, а это был он, в очередной раз порвал со своей семьей и всей прошлой жизнью. Веривший в приметы искатель философского камня, в то время просто астролог и мракобес, решил привести свою жизнь к очередному знаменателю, не дожидаясь наступления нового года. Затем в его комнате зазвенели стаканы.

Алхимик оказался невредным. До обеда писал объявления и вывески, чем зарабатывал себе на жизнь, а после занимался опытами и поисками. За год они даже подружились с Хоттабычем. К удивлению последнего, Телепин сочинил на него гороскоп и тот лег на чертеж Хоттабычевой жизни совершенно классно.

Прошел год. Летом Телепин вернулся к жене, но комнату эту не бросил, хотя и появлялся в ней редко. Сейчас он в ней присутствовал и готовил себе завтрак. Кипятил чай и подогревал венгерский зеленый горошек прямо в большой жестяной банке, из чего Хоттабыч справедливо заключил, что семейная жизнь колдуна на пороге нового года опять порушена.

— Одолевает баба?

— Не говори. А твоей чего не видать?

— Ушла.

— По магазинам, что ли? На Литейном хурму дают и шпроты. Ты бы ее на Литейный отправил. И народу немного.

Хоттабыч проварьировал в разных сочетаниях оба продукта, вариации кое-какие произнес и добавил:

— Совсем ушла. Уехала без остатка.

— Ты чего брешешь, старик? Вы же тыщу лет живете вместе!

— А вот на тысяча первом и ушла.

— Чего же вы не поделили?

— Коммунизм. Коммунизм, мой юный друг. Слыхал о таком?

Телепин ничего не ответил, но головой покачал.

— Значит, мы сегодня остались вдвоем?

— Мы, да еще эта. Привидение.

— А ты ее хоть раз видел?

— Не. А ты?

— Ну ладно. Не видел так не видел. Как насчет нового эпохального года? Если его, к примеру, встретить? Двое одиноких мужчин желают познакомиться.

— У меня все есть, — обрадовался Хоттабыч, — и селедка, и котлеты, и пиво. И вообще все…

— И у меня есть. И горошек, и портвейн. А шампанское у тебя есть, Потапыч?

— Рябина на коньяке есть. Это лучше.

— Нет. Без шампанского я не приучен.

— Да ну его. У меня елка есть. И студень. Знаешь, сколько у меня студня? — При воспоминании о студне он погрустнел. — Ладно. Давай шампанского. И хурму, и шпроты. Денег тебе дам. Подожди…

— Да я халтуру сделал, дед. Хочешь, я тебе сам денег дам?

— Нет. Пусть все по-честному. — И Хоттабыч пошел за деньгами.

Айболита, влекомая роком, взяла из шкатулки ровно половину сбереженного. На оставшееся можно было жить бесконечно. Хоть месяц. Хоттабыч взял из шкатулки пятнадцать рублей, подумал и добавил еще червонец.

— Ты, это… Бабу, что ли, пригласи какую. Ну пусть сидит просто. Закуски двигает…

— Ты рассказывай, рассказывай, не смущайся, — кивнул согласно Зверев Пуляеву. Он явно заинтересованно слушал рассказ.

— Будет тебе баба, дедушка, блондинка с косой, — пошутил Телепин, а говорить этих слов сейчас вовсе не следовало.

Но едва колдун слетел по лестнице вниз, едва показался с авоськой во дворе, Хоттабыч растворил окно и крикнул:

— Эй! Не надо бабы.

— Чего? — воскликнул изумленно остановленный на бегу Телепин.

— Не надо бабы. Лучше возьми еще бутылочку…

— Будет тебе бутылочка, старичок!

Хоттабыч сел за стол, обхватил руками голову и вдруг запел: «Долго нас девчонкам ждать с чужедальней стороны… мы не все вернемся из полета-а-а! Воздушные рабочие войны…»

…Проснулся Хоттабыч в восьмом часу вечера оттого, что над ним стояли двое. Света в комнате не было, занавеска задернута, и только блик лампочки из коридора отмечался на елочном шаре.

«Ну вот и конец. Две судьбы моих, лихая да нелегкая. Квартира, несомненно, захвачена врагом, и сейчас вот возьмут меня под белы ручки и потащат к офицеру. А-а-а!» — очнулся Хоттабыч.

— Ты, что ли, делопут?

— Новый год проспишь. Вечер.

— Привиделось мне тут. Двадцать лет, как побоище не снилось. Решил, что вы германцы. Хорошо, что обороняться не начал.

— Ты, старик, недалек от истины. У нас гость из Литвы. Ларинчукас. Поздоровайся, Йонас. Это художник, старик. Только что из Паневежиса.

Хоттабыч встал, зажег свет. Оказалось, без десяти восемь…

— Ты фамилию правильно запомнил? Ларинчукас?

— Как он назвал, так я и запомнил.

— Хорошо. Излагай дальше. Включил Хоттабыч свет…

…Оказалось, без десяти восемь.

— Давай, дед. Ждем. Посмотришь, как мы там все уготовили. Угораздили всякое.

Избавленный от одиночества новогодней ночи и еще до конца не осознавший, что случилось или случится, чему быть, а чему миновать, в радости даже какой-то он стал одеваться. Влез в костюм. Потом нашел свои медали и надел их. «Даешь 50 лет победы над фашистской Германией!» — сказал он явственно. Любовно осмотрев запасы студня, он выбрал наилучший из оставшихся, в тарелке слева, сверху положил котлет, прихватил две четвертинки и вышел к Ларинчукасу и колдуну.

Стол содрогался от великолепия. Ларинчукас привез мясо и ветчину, а также черносмородиновое-крепкое.

— Неужто еще делают? — не поверил полувдовый старик.

— Это же наше натуральное вино. Давай попробуем. — И они стали пробовать.

Ларинчукас был говорлив. Телепин изображал веселость, а Хоттабыч, привыкший на праздники кушать от пуза, брал с тарелок то одно, то другое, и так бы и шло веселье, а было уже двадцать два часа ноль пять минут, но тут Телепин стал просить рассказать Хоттабыча, за что он получил медали.

— Да что сегодня, День Победы, что ли?

— О! Победа! — воскликнул Ларинчукас.

— Расскажи, — настаивал Телепин, желая привести старика в благодушное настроение.

— О, свобода! — ворковал Ларинчукас.

— Расскажи, — упорствовал Телепин.

— О, победа, — шептал Ларинчукас.

— Отстаньте, — окрысился Хоттабыч.

— Расскажи, дед, — наседали оба.

— Расскажи…

— Ну такие дела, что на речке Преголе…

— Да это же моя любимая речка, — поддакивал Ларинчукас.

— Да чего там… За полковую разведку при освобождении Лиетувы от германца. На Кенигсберг мы шли… — И сейчас невероятнейшая байка была бы рассказана Хоттабычем, но тут он совсем не к месту вспомнил про Айболиту и ничего рассказывать не стал, а выпил того, что ближе к нему стояло. А ближе всего стояло черносмородиновое вино.

— Не бери в голову, папашка. Я тебя награждаю знаком народной памяти. — Ларинчукас поискал в кармане и приколол Хоттабычу рядом с медалью «За отвагу» некий значок. Посмотрел Хоттабыч и насладился. Полноправный орден Красной Звезды, правдоподобно выполненный из жести, а внутри германская свастика. И надпись о пятидесятилетии освобождения Литвы. Хоттабыч выпил рябиновки и огляделся. Ларинчукас веселился. Телепии, трезвый и несчастный от происходящего, ел студень.

— А ты чего, Йонас, покушай домашнего, — притворно любезно попросил Хоттабыч.

— OI Холодец! — лицемерно воспрянул духом Ларинчукас и полез к Телепину в тарелку. Тот ударил его по руке.

«Так. До встречи Нового года полтора часа по московскому времени. Жену ухайдакали. В доме оголтелый фашизм. Литовские шпионы глядят на нас своими строгими и лицемерными глазами. Всему конец. — Хоттабыч прикинул свои шансы. — Так. Чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы и не жег позор, я тебя, мой союзный друг, приговариваю к расстрелу. Так как я твой трибунал, исполнитель приговора и заодно — похоронная команда, выпей покудова. Покури».

— Ты выпей и покури. А потом я тебя застрелю, — произнес Хоттабыч вслух.

— Так его, — обрадовался Телепин, потому что не любил, когда Ларинчукас куражился. Хоттабыч отпил еще рябиново-заветной и отправился к себе.

«Торопись, Потапыч. Спеши, боевой разведчик. Час двадцать до исполнения желаний».

В комнате Хоттабыч отодвинул шкаф и попробовал вынуть паркетину, но от времени она сидела мертво. Тогда он приспособил для этого дела вилку. Дощечка подалась, и под ней открылся тайник. В нем лежало заветное Хоттабычево добро — трофейный парабеллум, смазанный и готовый к бою. Легко вошла в предназначенное место обойма, невесомо и бесшумно пошел затвор, едва слышный щелчок, как точка в конце длинного и витиеватого предложения, позволяющая перевести дух…

* * *

— А ты романов никогда не писал? Вот выйдешь из дела, попробуй. Я тебе рекомендацию дам, — пообещал Зверев Пуляеву, — у меня одно издательство прихвачено. Бандит на бандите, но книжки хорошие издают. И платят неплохо.

— Вы меня вначале из дела выведите. Желательно живого. А то у меня предчувствия. И сны.

— Ты бы поменьше воровал. А сейчас у тебя спокойная физическая работа. Кузя не обижает? Ну ладно. В рассказе появился ствол. Это уже интересно…

— Перед делом ни грамма, — учил его Иван Крест.

— А что толку, — поговорил немного с убитым товарищем Хоттабыч, — ты ведь трезвый был, а пулю получил. А может, выпил бы на берегу — и обошлось, глядишь…

— Не говори чушь, Потапыч. Против двух стволов и в тумане…

— А здесь нет тумана и простое исполнение приговора.

— Гляди, Потапыч, не оплошай, — сказал Крест, и воды речки Преголе опять сомкнулись над ним.

Хоттабыч решил не проделывать отвлекающих маневров, не разводить азиатчины, а войти в комнату и сразу стрелять из парабеллума. Но Йонас не ждал никакого парабеллума. Он думал, что старик отмочит сейчас какую-нибудь штуку. Ну там выстрелит пробкой от шипучки или из детского пистолета с присосками, а потому спрятался за дверь для полной иллюзии разборки. Хоттабыч вошел и никакого Ларинчукаса не увидел. Но Йонас-то увидел боевое оружие, протрезвел мгновенно и, качнувшись в сторону, ударил по парабеллуму ногой. И попал. Но прежде чем оружие отлетело, вращаясь, к стене, грохнул все же выстрел, и пуля шмякнула в стену под самый потолок, мягко утонув в кирпиче под двумя слоями обоев. Телепин же вначале поразился, а потом зверюгой бросился на парабеллум, накрыл его телом, а Ларинчукас заломил Хоттабычу руку за спиной.

…Старик медленно приходил в себя в комнате своей, на диване. «Так. Фашисты проникли в Питер. Айболиты больше нет. Боевое оружие потеряно. Что делать, Иван Иваныч?» Но воды речки Преголе неколебимы, и только плыла, переворачиваясь, медленно веточка…

Он встал, подошел к окну, поглядел. На улице бесновались пьяные жители окрестных домов возле общей елки, не дожидаясь полуночи.

«Ага», — сказал он, пошарил на антресолях, нашел бельевой шнур, медленно смастерил петельку и стал озираться.

А в это время Телепин со своим литовским другом, оказавшимся некстати в городе на Неве именно сегодня, понурились за праздничным столом.

— Вы совсем там со своими фронтами рехнулись. Нашел с кем шутить. Саюдист говняный. Скажи еще: «Разве я знал?»

— Да разве я знал? Ну давай пойду и извинюсь.

— Ты пойдешь, а у него там граната. И нам конец.

— Матка боска! Куда я попал?

— В Питер-город. Тем более что соседка уже в милицию названивала. О факте стрельбы.

— А ты откуда знаешь?

— Двери скрипнули.

— Да он тихонько так выстрелил.

— Ты меня достал, литвин. Сейчас вот выпьют в отделении по стопке, Новый год встретят и приедут. На преступность единым фронтом. Ворвется группа захвата. Ладно. Пошли к старику. Вернем ему боевое оружие. Он отходчивый.

— Не возвращать надо, а выбрасывать. Потом скажем, что гость стрелял и выбежал на улицу. Главное — одно и то же говорить. Скажем: вот здесь стоял и выстрелил. А ты…

…Старик висел под люстрой и уже не поворачивался вокруг оси. Толстый шнур передавил ему горло.

— Старый дурак, — заорал Телепин, — а ну вынимай его, дрянь шяуляйская.

Но по всем приметам было поздно.

— Значит, так. Ты, Йонас, выходи отсюда. Езжай на Варшавский вокзал. По пути вызови волшебников в белых халатах. Я тут сам объяснюсь со всеми… Проваливай.

— А свидетели? Я единственный!

— Я во всем виноват, я и буду свидетельствовать. Иди, иди, иди…

Когда за Ларинчукасом хлопнула дверь, Телепин машинально посмотрел на часы. Без двенадцати двенадцать…

* * *

— А дальше слушайте внимательно, гражданин начальник. Дальше Хоттабыч рассказывает следующее.

— Он же вроде с раздавленным горлом?

— Горло у него действительно раздавлено. С тех самых пор и сипит при разговоре. Дальше Хоттабыч все видел как бы со стороны. То есть душа его уже приподнялась над местом событий…

* * *

— Ну ты чего, Потапыч? Ведь хотели Новый год вместе встречать? Как же я один? Я один не могу. А ну вставай, старичина…

Телепин перетащил Хоттабыча в свою комнату, усадил на стул, так, чтобы не свешивалась голова, налил в рюмку старика водки, включил репродуктор. Потом схватился за голову и стал колдовать.

— …То есть как колдовать? В каком смысле?

— В прямом. Снял с полки фолиант, нашел там текст и стал произносить тарабарщину. Затем выключил свет, зажег свечи, сыпанул на них каким-то порошком. Хоттабыч физически ощущал силу, которая исходила от Телепина. Еще он понимал, что тот не настоящий колдун, а так, баловство одно. Но сейчас он собрался, алхимик этот, сконцентрировался и стал просить у сил тьмы, чтобы они вернули старика в жизнь. Именно у сил тьмы, а не света. Он сыпанул еще порошка, тот вспыхнул, потрескивая и смердя. Телепин давно мучился. Проводил какие-то опыты, медитировал, но контакта не получалось. А сейчас, когда обстоятельства пробили брешь в защитных полях, у него получилось. Хоттабыч ощутил присутствие еще кого-то в комнате. Он знал, что кто-то еще здесь есть и уже управляет и колдуном, и трупом его стариковским, и тем сгустком, который и был душой, а самое главное — обстоятельствами. Телепин снова заговорил.

— Ты смотри, Потапыч. Все у нас есть. И селедка, и студень, и хурма, и шпроты. Ветчина вот. Мясо. Сидим мы с тобой, встречаем Новый год, ты при наградах. — Телепин взял в руки бутылку шампанского, стал открывать ее и проколол палец проволочкой. Ранка была небольшой, но крови натекло изрядно. В тот самый миг, когда Хоттабыч пришел в себя, генеральный секретарь начал поздравлять советский народ с Новым, 1991 годом…

— А что потом?

— А потом, как и предполагал Телепин, в отделении выпили по стопке и приехали по вызову. В комнату вошли трое с пистолетами и в бронежилетах под куртками и увидели старика, едва живого, рядом на столе парабеллум — и больше никого.

— То есть как никого?

— А вот так. Телепин сидел на своем стуле, уставившись в одну точку. Но он стал невидимым. Эфемерной субстанцией. Сквозь него проходили, проносили вещи, двигали его стул. Старик все это видел, но не вмешивался. Он охотно признал парабеллум своим, где собутыльники — связно ответить не смог, как не смогла это объяснить наконец появившаяся соседка. По ее наблюдениям, Телепин не уходил. Обыскали все, но не нашли его. В комнате старика нашли петлю, прощальную записку Айболиты. Она так и не вернулась. Пропала без вести. Хоттабыча привлекли к суду за незаконное хранение оружия, дали год. Не помогли никакие ходатайства с фабрики. Комната была большой и в хорошем районе. Потом соседку отселили. Вся квартира досталась новому хозяину.

— А Телепин?

— Когда все вышли, а комнату опечатали, он материализовался, взял фолиант, еще какие-то порошки, крылышки вороньи, ну в общем самое дорогое, открыл дверь, сорвав печатку, и вышел в первую ночь нового года. Больше он сюда не возвращался. За остальным имуществом потом приехала его немыслимая супруга. Перевезла вещи к себе. Чуть позже Телепин навестил ее и забрал кое-что.

— А это ты откуда знаешь?

— А знаю от Хоттабыча. Когда он снова побывал у колдуна, то видел примерно то, что было в его коммуналке.

— Ну и где же теперь живет колдун?

— А вот этого мне неведомо… Молчит Хоттабыч.

— Ну ладно. Отдыхай. Завтра что делать собрались?

— Чердаки чистить. По полтиннику обещали. Не должны «кинуть».

— Ну-ну… Отдыхай.

Очень надежная литовская машина времени 

Трущоба. «Мы побрели неведомо куда»… Ну почему — трущоба? Чистая случайность, небрежность, издержка, бред. Нет там ничего. И Пуляев приносит каждый день художественную прозу. Никакой информации. Колдун Телепин. Хоттабыч. Его маленький друг. Уборка мусора. Очередь в гостиницу. И мальчика нет. Ах, если б мальчик из Пулкова! Он же стоял на оси. Все вертелось около него. И потому его вывезли. Мальчик, Телепин, колдун, Хоттабыч, трущоба. Еще что-то было. Литовец. Новогодняя ночь. При чем здесь литовец? «Саюдис», Телепин, трущоба. Тогда начался путь старика на Дно. Ну и что? Бытовуха, пьянь, парабеллум. Где сейчас Телепин? А зачем мне это знать? А затем, что события перешли в иррациональную плоскость. Исчезающие трупы. Блистательно задуманные убийства, непойманные убийцы, а их уже несколько. Не может один человек выполнить такое трижды. Не может один человек так все задумать и просчитать. Это группа. Что им поп-артисты? Какие-то «зеленые» от нравственности. Диктатура совести. Колоссальные убытки на эстраде. Империя зрелищ. Империя — это когда строят города, дороги, космодромы. Когда есть император. От Бога или случая. А случай тоже от Бога. Судьба. Поэтому-то хитроумные идеологи всемирного безумия и говорят — империя. Подмена понятий. Чужое строение души. Мещане во дворянстве. Сначала дворян в овраг или на пароход. Потом забрать их дома и землю. Недвижимость. Надеть их одежды. Но под одеждой мещанин во дворянстве. Тогда перелезть в костюмы и стать политиками. Ростовщики и процентщики. А чтобы оправдать, чтобы дискомфорта не чувствовать, чтобы за стол не со свиным рылом — империя. Империя игр, зрелищ, чувств. Гладиаторские игры. Смотришь конкурс в Сопоте и глотаешь пыль. Значит, те, кто открыл военные действия, те, кто объявил войну пошлой грудастой девице и педику на экране говорящего «ящика», бьют не просто по штабам, они не по сердцу даже бьют чужому, а по его серому мозгу. По чужому мозгу. По архетипу. Хотя какой архетип у мещанина? Он же на обочине. Дороги и космодромы без него. Он не национален. Он интернационален и вечен. Ну что ты, Зверев, рефераты сочиняешь? Ты думай. Телепин, Хоттабыч, «Соломинка», Ларинчукас, новогодняя ночь, морг, Пулково, мальчик, трущоба. И оружие трущобы. Стоять! Где я слышал это? Оружие трущоб. Нет. Не может быть у нее никакого оружия, кроме «розочки» и бутылки с бензином. Но кто сказал про оружие? К утру он вспомнил…

В семь часов утра в отделе все же были люди в кабинетах. Все люди у него сейчас находились в разгоне. По всему десятку версий, по адресам и весям. Через дежурного он вызвал резерв, практикантов из училища.

— Вот что, Саша и Наташа. Сейчас пойдете в Публичную библиотеку. Весь день будете искать и ксерить для меня все публикации в городских газетах журналистки Гражины Никодимовны Стручок за последние два года. В библиотеке всех газет нет. Соберете все что можно во всех редакциях. Я сейчас позвоню начальнику училища, вам дадут еще людей. Естественно, говорить всем, что нужны просто старые номера газет. Любите их газету, или ищете что-то, или подшивка неполная. Никакой фамилии. К восемнадцати часам все ксероксы ко мне в кабинет. Вопросы есть? Вопросов нет.

Вот так-то. Преступное оружие трущоб. Гражина Никодимовна Стручок.

К вечеру личное дело гражданки Стручок пополнилось полным собранием ее публикаций. До недавнего времени — ничего о бомжах. А далее только о них. Рождественские сказки и проблемные статьи. Интервью с чиновниками мэрии и содержателями ночлежек. Милицейские рейды и притоны. Зоны и судьба бывших зэков. Проекты законов муниципальных и федеральных. Реабилитационные центры и трупы в парадных.

Сама Гражина Никодимовна, тридцати пяти лет от роду, окончившая ЛГУ по журфаку, вечернее отделение, отец, бывший директором завода, погиб в автокатастрофе, мать-алкоголичка доживает в коммуналке то, что можно назвать жизнью. Сама Гражина дважды разведена, живет в однокомнатной квартире по адресу… работает в хорошей городской газете. Специализация — отдел новостей. Несудима, один привод за мелкое хулиганство в общественном месте в составе компании лет десять назад. «Чудесно работала наша правоохранительная система», — подумал Зверев удовлетворенно. За границей была недавно, на Кипре, одна неделя. Тур. Детей нет.

В двадцать часов собрался оперативный штаб в кабинете генерала. Зверев доложил результаты, обрисовал огромную проделанную работу, послушал крики и матерщину, сообщил, что собирается делать дальше. Потом отправился как бы домой. Теперь он носил с собой в сумке портативную рацию с декодером. Говорить между собой могла только его бригада, и еще можно было послушать пожелания начальников в любом месте и в любое время суток. С виду простой сотовый телефон. Технари обещали полную конфиденциальность. То есть утечку информации в терпимой дозе.

* * *

Из автомата он позвонил Гражине. Она была одна и искренне удивилась желанию Юрия Ивановича встретиться. Он купил бутылку армянского коньяка за пятнадцать тысяч. Недавно в отдел привозили ящики. Шесть сортов — одно и то же. Паленый, но качественный. Будь то «Отборный», будь «Юбилейный». Цветов купил на двадцать тысяч и печень трески за восемь. Полная иллюзия интереса. А интерес действительно появился.

— Ты, Юра, хозяйственный мужик, я это хорошо помню. Грибов нет, есть сосиски. Счас картошки начистим. Давай свою бутылку, у меня такая же, правда начатая. С которой начнем?

— В сарайке-то своей наследственной давно была?

— Давно, Юра. Посиди пока. Хочешь, телевизор смотри, хочешь, пластинки ставь.

— Я лучше радио. На иностранном языке.

Пока она на кухне готовилась к торжественной встрече старого, но как бы случайного товарища, он позвонил по своему волшебному телефону на пульт и попросил по пустякам его до утра не беспокоить. Потом прошлепал в ванную и помылся совершенно ледяной водой, потому что так хотел, растерся полотенцем, которое Гражина заткнула за ручку двери с той стороны, повеселел. Немного позже в домашней рубахе Гражины сидел за столом, пил коньяк большими стопками, ел салат, накладывал снова, лил на картофель кетчуп, макал сосиску в горчицу. В четыре часа утра они с подачи Зверева решили прокатиться в Литву. Устроить себе маленький отпуск. В шесть часов он проснулся отчетливо, с трезвой головой и в здравой памяти. В восемь провел совещание и стал оформлять срочный служебный паспорт.

Зверев уже уходил из дома, когда зазвонил телефон. Он давно решил для себя проблему этого изумительного аппарата, умудрявшегося ломать самые отрадные планы. Он просто не подходил к нему, если до двери оставалось больше пяти шагов, чем приводил в бешенство многочисленных своих начальников, которые доподлинно знали, что именно в эту секунду Зверев находился дома. Но начальники приходили и уходили, а Зверев своих привычек не менял.

Сейчас же он почувствовал, что трубку взять необходимо. Несмотря на то что уже тридцать минут на лавочке возле станции метро «Чернышевская» его ждала Гражина. Сегодня вечером они уезжали в Литву. А могли бы и не поехать никуда. Зверев оформил себе совершенно нормальную командировку. Поскольку членораздельно объяснить, зачем он направляется туда, Зверев не смог, то поступило предложение никуда его не отпускать. Тогда пришлось нагородить с три короба, составить целую версию с именами и датами, на что последовало язвительное предложение продлить командировку до Рима. Зверев сказал на это: «В Рим так в Рим. Наше дело маленькое».

— Юрий Иванович, мальчик нашелся.

Зверев вздохнул глубоко и отчетливо.

— Да не совсем еще нашелся. Не переживай, — объявил Вакулин, — прошу разрешения на некоторые следственные действия.

— Что еще за разрешение? Можно подумать, тебе кто-то что-то может запретить…

— Знаешь, что я порядок люблю. Ордер на обыск уже есть.

— Какой еще обыск?

— Кафе одно, на проспекте Большевиков. Там его вроде бы видели, причем совершенно разные люди.

— Что за люди?

— Это мои люди. По ночам грузил ящики в фургончик.

— Какие ящики?

— Примерно с водкой. Или с чем-то похожим. По приметам он. Только пьяный.

— Значит, не он. Мальчик Безухов Николай Дмитриевич пьяным быть не может. Мал больно.

— Нынче вину и любви все возрасты покорны. А также «травке».

— Ладно. Делай как знаешь. Если все так, потом его домой не отвози. Дальше проблемы начнутся, а нужно узнать все, что можно.

— И куда везти?

— Ко мне на квартиру. Ключи у тебя есть.

Уже не раз квартира Зверева становилась то камерой предварительного заключения, то лечебным профилакторием, то штабом по разработке захвата какой-нибудь сволочи. У Вакулина дом представлял собой крепость. Любая попытка перенести служебные проблемы под его крышу пресекалась его «половиной». Она была неумолима и крепка, как титановый сплав. Поэтому ключи от квартиры Зверева лежали у Вакулина в сейфе и частенько извлекались независимо от того, успевал ли Зверев узнать об этом.

Зверев положил трубку, направился к двери, и телефон зазвонил опять. Но теперь он уже не повторил нехитрую операцию снятия трубки. Он вышел, запер дверь, спустился вниз.

С момента убийства Бабетты и Кролика прошло уже три месяца. Лето плавно перешло в осень, все вокруг изменилось неуловимо и безнадежно. Но ничего не изменилось в деле, которое обрастало трупами и становилось тем не менее «глухарем» вселенского масштаба. Зверев ждал от этой поездки многого. Если Ларинчукаса не удастся прокачать, то придется погрузиться в тихое отчаяние.

* * *

Фургончик обнаружился на Суворовском. Он двигался в сторону Невского и попытался свернуть на улицу Некрасова, где и был заблокирован и остановлен.

— Что ж ты, дружок, бегаешь от нас? — ласково спросил Вакулин.

Водитель, молодой парень в спортивном костюме, кепочке и очках в простой оправе, был напуган.

— Ничего я не бегаю! Опаздываю, вот и все…

— Так опаздываешь, что полночи по городу кружишь. Документы!

Варенцов Сергей Ильич, права в порядке, документы на машину имеются, товарно-транспортные накладные на груз — три ящика водки «Сокровенная» производства Санкт-Петербурга имеются, груз соответствует, отправитель фирма «Чиж», получатель АОЗТ «Сабвей», общегражданский паспорт есть, прописка проверена на пульте и соответствует…

— Так чего же ты бегаешь?

— Тороплюсь.

— Куда, если не секрет?

— Мне запчасти обещали. «Мерседес-Бенц» все-таки. Пойди купи…

— И где он, продавец этот?

— Опоздал. Не дождался меня и уехал.

— Уедешь тут, если клиент полночи круги вертит, умело уходит от милиции…

— Какие круги? Проверили документы и отпустите! Права не имеете держать.

Машина была в полном порядке, с иголочки, повода как бы и не было. И все же он был.

— У тебя очки сколько диоптрий?

— Почти нисколько. Две с половиной.

— Две с половиной? — радостно осклабился сержант Хрулев. — А где отметка о коррекции зрения?

— Какая еще отметка? Там написано что? Что вы мне втюхиваете?

— Ты еще и невежливо разговариваешь?

— Товарищ начальник! Какая еще отметка? Отпустите меня, я спать хочу. Мне на работу утром рано.

— Мне вот кажется, что у вас в техпаспорте подчистка. Поедем в отделение, — сообщил Сергею Ильичу Вакулин, — в нашу машину пересядьте.

— Хорошо. Позвоню вот только. Вон из того автомата.

— Ага! — рассмеялись все…

Теперь следовало подумать, но не очень долго. Существовал риск все испортить, порвать эту не ниточку даже, волосок тончайший. Но других-то ниточек, веревочек, волосков не было. Мальчик пропавший нужен был живым и невредимым, не сошедшим с ума, не отчаявшимся, не ушедшим в раковину отчуждения. О том, что происходило с ним все эти дни, можно было только догадываться. Слишком хорошо знали Вакулин со Зверевым, что могло происходить.

— Едем в «Чиж». Водилу в камеру. Группу Челышкова с нами. Все, — решил Вакулин.

Кафе «Чиж» занимало две квартиры на первом этаже девятиэтажки напротив станции метро «Проспект Большевиков». Стенка сломана, перегородки поставлены, стойка, столики, гриль, кофейный автомат, «однорукий бандит». Музыка тихая. Рядом двери лифта с устойчивым запахом аммиака. Между станцией метрополитена и подъездом вокруг и около ларьки и павильоны. Торгуют круглые сутки. Кафе работает с восьми утра до часа ночи. Люди Зверева провели здесь два дня, попарно и поодиночке, сменяясь и приходя снова. И ничего. Только вот фургончик, красивый и иностранный, «мерседес» дизельный, каждую ночь возит коробки и ящики из «Чижа» в «Сабвей». Назад везет другие коробки. Дело обычное, торговое. Не пошел товар — вези обратно. Заменяй на другой. Комбинируй. Бизнес. Святое дело.

Охрана внутренняя, мужики с голосами сонными и нетрезвыми, открывать отказалась, стали звонить начальству, требовать ордер, покрикивать из-за двери. Челышков заблокировал окна, выставил оцепление. Начальство, общаясь по телефону, открывать категорически отказалось, более того, оперативно прозвонило на пульт, потребовало разобраться, спрашивало, где ордер и по какому поводу.

— Сноси дверь, — приказал Вакулин.

После третьего удара кувалдой заверещали охранники, догадались, что все серьезно, попробовали отпереть, но один замок уже заклинило. Дожидаться не стали, и «громовой» Астахов доделал дело. Дверь взломали.

Кафе как кафе. Стойка, бутылки, девка на диване, два сторожа. На столе колбаса «любительская», томаты в собственном соку, тушенка украинская. Яловичина, стало быть. Хлеб бородинский, водка «Командарм».

— Советскую еду кушать любите? — вежливо начал Вакулин.

Охранники, здоровые напуганные мужики, радостно закивали головами. Минут через тридцать примчался «хозяин». Молодой, в костюме и галстуке, несмотря на ночь. А может быть, от дела оторвали. Из клуба.

— Что, собственно, происходит? — попробовал было понять «хозяин». И тут же лег лицом на пол. Туда, где уже лежали охранники. И тот, кто вошел вместе с ним. И тот, кто оставался за рулем в «девятке». Руки на затылках. Головы в тоске.

Водки «Сокровенной» в баре не нашлось. О такой водке раньше что-то никто и не слышал. Новая, стало быть. Напитки нашлись другие, на вкус слегка паленые, из одного примерно спирта. Ну и что, что паленые? Обыскали задние комнаты. В одной братва отдыхала, в другой нечто вроде склада. Банки, бутылки, сосиски в холодильнике импортные, другое добро. Окна, естественно, обрешечены надежно. Сигнализации нет. Дорого, да и зачем она, когда по ночам сокровенные поездки.

— Ну, что за водка такая, хозяин?

— Какая водка?

— Ну та… Из фургончика. Новая какая-то.

— Купил по случаю. — И попытался встать, отряхнуть костюм, но Челышков вдавил сапог «хозяину» в шею. Тот заплакал, заверещал.

— Как же так? Купил и повез?

— Вы что — из налоговой? Что случилось-то?

— Неси из машины водку, — приказал Вакулин.

Бутылка как бутылка. Этикетка фабричная. Завод-изготовитель. Пробка с винтом. Под ней пробковый кругляшок. Как раньше. Чудеса. Вакулин пробку выбил.

Взял в баре чистый фужер, плеснул граммов семьдесят, понюхал, выпил.

— И на вкус приятно. А накладные за последнюю неделю где? — спросил он зареванного «хозяина».

— В с-с-с-ейфе.

— А ключ?

— А ключ у г-г-г-лавбуха.

— А это мы сейчас проверим. — Из пиджака «хозяина» достал Челышков связку ключей. Два, конечно, подошли и к сейфу. «Хозяин» задергался и стал производить телодвижения подобно червяку.

В сейфе обычная картина. Баксов пачечка. Рублей миллионов сто. Пистолет «Макаров» со снаряженной обоймой. Никаких накладных, естественно, потому что они существуют только на время поездки, счетов пачка, другая бухгалтерия. И пачка этикеток на водку «Сокровенная». И на другую. Называется «Смольный монастырь». Чудеса, да и только. Не видал никто из стоящих и сидящих в комнате, да и лежащих, видимо, тоже, такой водки. А в выходных данных глубокоуважаемый завод.

— Вас в камеру или расскажете?

— Что?

— Где?

— Что где?

— Подпольный цех где?

Никто, естественно, ничего не рассказал. Перерыли все кафе. Только что половицы не вскрывали. Больше ничего. И к утру заметно повеселели лежавшие на полу ловцы удачи. Особенно их начальник.

До фени была сейчас Вакулину эта водка, хотя, как ни крути, неожиданное и приятное проникновение в сферу бизнеса. Кое для кого может быть полезным. Или новые сорта готовятся, а этикетки уже «ушли» вместе с остальным антуражем, или дерзкая и тонкая работа с малыми партиями несуществующего в природе продукта. Такое происходит, но редко. Нужны большое умение и свобода маневра. И пути отхода.

— Где цех? Мастерская где? В какой квартире?

— Я, пожалуй, вызову своего адвоката… — начал было «хозяин», но Челышков, сидевший к тому времени в кресле удобном и приятном и евший вилкой тушенку из банки охранников, только двинул щекой — и уже двое младших чинов поставили сапоги на шею «хозяина», а остальные лежали смирно.

Тогда Вакулин взвесил все за и против и спросил про мальчика.

— Адвоката! — то ли завыл, то ли захрипел «хозяин».

— А? Не слышу!.. Жарковато? А? Не понял? Где мальчик?

— Какой?

— Обыкновенный. Из Пулкова. Скажи, дружок, где? И домой поедешь. Я даже ствол не оприходую. Заберу и все. Как и не было его.

— Нет тут никакого мальчика, нетути. Пустите. Встать дайте! Думаете, управы на вас нет? Думаете, конторы ваши ментовские не горят?

— Смотри, как он расхорохорился. Бери, Вася, вон того, крайнего, он среди них самый спокойный. Вези в отдел, снимай показания.

— А что вообще-то в соседней квартире? — спросил Вакулин.

— Пенсионеры прописаны. Сейчас в отлучке. Значит, никого.

— Никого, говоришь? А если дверь вскрыть?

— На основании чего?

— А вот убирайте ящики. Выносите все со склада. В спальню вдоль стен. Там не очень много. Выносите.

— Может, этих поднять?

— Эти пусть лежат. Выносите.

Минут через двадцать открылась стена, обклеенная плакатами. Плакатами свежими. Коты, собаки, календари с тетками. Вакулин взял за краешек один, на уровне лица. Тот легко поплыл и отстал. Постучал костяшками. Дверь. Или ниша.

— Челышков! У тебя автомат? Будь готов. И к окнам передвинь людей. И дверь на площадке отслеживать.

Плакаты сорвали. Стальная, заподлицо дверь, вход в соседнюю квартиру.

— Ну что там? Хозяин! Ключи подбирать будем или сам покажешь? Да чего тут. Вот этот ригель, и никакой другой. — Вакулин аккуратно утопил длинный, в пропилах, ключ, значит, в мастерской заказывали, не хватило на всех, повернул, потянул на себя. Потом глубоко вдохнул, выдохнул и резко толкнул дверь. Вначале внутрь ввалился Челышков, качнулся в сторону, за ним еще двое. Вспыхнул свет. И все…

В углу, на продавленном диване, под тонким одеялом мальчик. Живой, но спящий. Вакулин наклонился к нему, взял на руки. Пахнуло перегаром. Тот был, очевидно, мертвецки пьян и теперь потихоньку просыпался, моргал глазами, дрожали щеки на опухшей рожице. Пахнуло застоялым запахом немытого тела, фекалий, спирта. Звякнула цепочка. За левую лодыжку тот был прикован к батарее. Цепь длинная, чтобы до унитаза хватало…

Во второй комнате то, что и должно было быть в такой квартире: емкости, шланги, гидравлика простенькая, моечный автомат, бутылки в ящиках, пробки на столе, этикетки, полуавтомат для наклейки. Не цех, но приличная мастерская. На окнах занавески, а за ними мастерски вваренные решетки. Хозяева в отлучке. Вначале получили деньги, должно быть для пенсионеров хорошие. Потом поменьше. Потом по ножу в спину. Или угарный газ в гараже. Или арматурой по черепу. И в канал. Можно на свалку. Таких трупов по службе проходило столько за год, что мозг тут же выбрасывал с десяток вариантов.

Вакулин вернулся в комнату.

— Всем лежать. Встать только хозяину.

— Хозяин здесь ты, начальник.

— Сидел?

— А то как же?

— Теперь не сядешь.

— Конечно, не сяду.

— Ты меня не понял. Я тебя к утру расстреляю, сука… Какая сука! Кто знал еще? Все? Конечно, все! Всех перестрелять. Только раньше вы мне все расскажете. Все, что ни попрошу. С подробностями. С мельчайшими. — И Вакулин ударил «хозяина» ногой в пах. Ударил сильно и жестоко. Тот завыл, заскулил, как собачонка, повалился, запрыгал на корточках по полу. Тогда Челышков ударил его ногой по лицу, и молодой человек и вовсе потерял сознание.

— Всех в кандалы. Мальчика на квартиру лично товарища Зверева и охрану туда же. Родителям пока ничего не сообщать. Врача туда. Я приеду через час, когда протокол оформлю.

Мероприятие завершилось в пять часов сорок восемь минут утра по московскому времени.

* * *

Городок этот, между Клайпедой и анклавной границей, не городок вовсе, а поселок, где фильмы снимать про любовь и смерть, сидеть в баре и янтарь собирать после отлива, в мокрых водорослях, а после уезжать на автобусе в Кенигсберг или Палангу, а там аэропорт или другой транспортный узел, чтобы добраться до Питера или Москвы. Все это тысячу раз прокручено. Скромное обаяние молодой буржуазии. То, что предстояло сейчас проделать Звереву, и было похоже на кинофильм, а может быть, потом и снимет ловкий парень сериал. Жизнь и смерть капитана Зверева. Смерть-то вот она, рядом. Может быть, прошла только что, может быть, нужно ждать ее скоро. Смерть приходит по утрам. Она любит это время. По утрам приходит надежда. И тогда смерть из сонной и надоедливой потаскушки становится вдруг стремительной и молодой женщиной, привлекательной и зоркой. Надежда берется за ручку двери, а смерть уже с этой стороны, садится рядом, кладет руку на лоб или на другое место, в зависимости от обстоятельств и обоюдного желания.

Агентурное сообщение по Ларинчукасу Зверев получил накануне. Помогли старые товарищи по ведомству. Сообщение было конфиденциальным и передано с попутчиком из рук в руки. Йонас — мужик без царя в голове. Как болтался по стране и республике до переворота, так продолжает это непринужденное и вольное занятие и сейчас. На что жил, неизвестно. Немного челночил, немного торговал, писал красивые картинки на продажу, но без особого успеха. В Петербурге появлялся нечасто. Поскольку пару раз «влетал» с коммерцией, за ним в республике приглядывали. В последнее время жил в Вильнюсе на улице Субачаус, в районе Маркучай у своей знакомой. Семья Йонаса, кстати, отец бывший офицер Советской Армии, ныне директор маленькой фирмы, наполовину русский, мать наполовину латышка, наполовину литовка, работает в этой же фирме делопроизводителем. Других детей у Ларинчукасов нет. Дома появляется редко. Когда совсем нет денег или одолевает ностальгия. Зверев подумал: для того, чтобы составить такую ориентировку, нужно было изрядно потрудиться. В свою очередь он в следующий раз вывернется наизнанку, но узнает все, что возможно, для своего коллеги в Вильнюсе, Баку, Львове. Может быть, то, что называлось лукавыми начальниками несчастной страны единым экономическим пространством, все еще не рухнуло потому, что до сих пор существовала ментовская солидарность. От Владивостока до Варшавы. Честных милиционеров и полицейских выбивали пачками и по одному. Но каждый раз цепочка замыкалась, места прорывов перекрывались. И метастазы зла находили свои пределы, останавливали губительную работу, сжимались и замирали, выжидая.

В поселке Йонас жил по адресу Палангас, 3, а это значит возле шоссе, и по ночам слушал, как в саду падали яблоки. Что-нибудь там обязательно падало. У знакомых жил Ларинчукас. В гостях.

Они попробовали найти гостиницу, но ее здесь не было. Был мотельчик на четыре домика в пяти километрах к югу. Зверев не знал, сколько времени им придется прожить здесь. Нужно было найти Ларинчукаса и задать ему смешной вопрос: «Где Телепин?»

Квартира отыскалась вскоре, впрочем не по случаю. Здешние ангелы-хранители приглядывали за Юрием Ивановичем и его подругой. Подыскали местечко. Может быть, и адресок бы узнали телепинский, да вот все неожиданно случилось и некоторая необычность выпирала из просьбы Зверева, хотя внешне все как бы было в рамках производственной ситуации. Милицейский люд чуток на нюансы.

Время катилось к безмятежному долгому вечеру, за Ларинчукасом была установлена наружка, нашлось и на это время у друзей Зверева.

— Что будем пить? — спросил он Гражину.

— Я консерватор. Водку с апельсиновым соком.

— А я, пожалуй, выпью сухого вина. Бутылку. Или нет. Давай возьмем черносмородинового. Семнадцать градусов, три процента. Помнится, раньше оно было неплохим.

— А с водкой?

— Если для начала и немного. Пожалуй, и я так начну.

Ресторанчик смешной и мирный на три столика, не ресторанчик даже, а кафе, хотя нет, все же ресторанчик, где они коротали вечер единственными почти посетителями, был рад им всем своим чревом. Хозяева, как видно семейная пара, души в них не чаяли. Ели рыбу. Изредка приходили все же люди, выпивали стопку-другую и уходили. Городок проводил время в ресторане мотеля. Здесь был культурный эпицентр, здесь был сейчас цвет нации. Ближе к полуночи хозяин принес и зажег свечи. Немного погодя к столику подошел мужчина в черном вельветовом пиджаке и попросил прикурить. Зверев вышел вслед за ним из зала и узнал о том, что Йонас из дома не выходил и, по-видимому, мирно спит сейчас.

Уже под утро, когда он проснулся и не нашел Гражины рядом, посмотрел на часы — была половина пятого. Через тридцать две минуты она вернулась. Зверев прикинулся спящим. Утром, выйдя на минуту из дома за газетой и молоком, он узнал от ненароком оказавшегося рядом «случайного» знакомого из вчерашнего ресторанчика, что ночью Гражина посетила телефонную будку на автостанции и позвонила по неустановленному номеру, предположительно Ларинчукасу. После чего тот покинул дом на Палангас и на легковой машине «Жигули» зеленого цвета выехал в направлении Клайпеды.

Зверев ни единым словом или жестом не дал понять Гражине, зачем он едет в Литву.

В эти Богом забытые времена случились все же дни…

Отчего-то о том, что выпадет снег, никто не предупредил. Впрочем, они не включали телевизора, а транзистор был настроен на одну и ту же волну, и, когда прерывалась музыка и начинал частить диктор, Гражина щелкала тумблером. Тогда Зверев сразу ощущал беспокойство.

Сама эта поездка в Литву была чистейшим безумием, и никакие колдовские раскладки, никакие иррациональные схемы, позволявшие ему ранее благополучно «доплывать до берега», не могли сейчас его оправдать. Дело рассыпалось, попса искоренялась на глазах, страна была в состоянии шока, и только необъяснимое упорство министра внутренних дел оставляло Зверева во главе уже не бригады, а какой-то армии следователей, оперов, стажеров, осведомителей и просто соглядатаев и помощников. Это дело должен был вести не просто генерал, а генерал особенный, нерукотворный. Маршал Жуков во плоти. При явственной ненависти не поддавшейся зомбированию части народа к поп-звездам убийц все же необходимо было найти.

— Нет, давай все же послушаем, мне интересно.

— Ты все равно не понимаешь ни на каком языке.

— Но мне интересно.

— Ну, Бог с тобой, — уступала она и возвращала звуки необъяснимого мира в комнату.

А ему казалось, что он понимает все мировые языки. Но это все же было иллюзией. Иллюзия и идиллия — близкие слова.

Днем они покидали комнату или сидели на кухне, где тщательно и долго завтракали (обед приходился обычно на середину ночи), или отправлялись на пляж, который шелестел и ворочался кромкой прибоя в пяти минутах от дома. Осень не стремилась продлить свое существование и понемногу растворялась в воздухе зыбком и заботливом. Это происходило по ночам.

* * *

Когда он неделю назад вспомнил про «секретное оружие трущоб» — Гражину, когда зацепился за эти слова, потому что цепляться было более не за что, и отыскал ее, а потом в поисках Ларинчукаса оказался в литовском поселке с вовсе непроизносимым названием и снял комнату, он аккуратно наплевал на остальное. На оперативно-розыскные мероприятия, на версии и тем более на катастрофически увеличивавшееся количество трупов, еще недавно бывших популярными артистами, нюхавших, куривших, коловшихся, трахавшихся и совершавших кощунственные телодвижения и потрясания воздуха. Он не хотел знать ничего, кроме того, что осень исчезает по ночам. О себе же он вспоминал только во время утреннего бритья. Глядя на свой постылый лик в запотевшем зеркале в ванной, он проводил по щекам ладонью и, не желая бриться, все же совершал этот ритуал.

Закаты, пустой пляж, деревянный бар со свечами, лимонная и тминная и так далее и прочее. Еще две бутылки вина за ночным застольем, после затей и забав. Под утро, совершив вновь то, что уже казалось невозможным совершать, он засыпал, и ему вновь снился лабиринт и его обитатели, а он был то светящейся точкой, то воплощением каких-то других лиц, а его кошмарная подружка маялась в лабиринте и встретиться они не могли никак. А кругом злодеи и внимательные пятнышки лазерных прицелов.

«Делайте вашу игру, господа», — жалко и несчастливо думал он в последние предутренние мгновения под торопливую музыку и монотонный шум перемещающихся вод.

Они прибрались в квартире, открыли окна настежь, закрыли их совсем и вышли вон. И в этот миг пошел краткий преждевременный снег. В своей вязаной кофте и плотной синей юбке она все же мерзла, и он обнял ее — так они и шли. У нее сумка на ремне слева, у него справа.

Визы заканчивались, и ей нужно было в аэропорт, потом в Москву и после на петербургский поезд. Когда-то можно было промахнуть за полсуток все это расстояние на автобусе.

Он же выбрал себе путь подлиннее, и начинался он именно с автостанции.

Наконец ЯК-42 с гордой литовской надписью на борту взлетел, и Зверев стал свободен. Если бы не этот снегопад, мелкий и случайный, не от Бога даже, а от кого-то другого, то все бы обошлось. Солнце садилось, свет уходил, автобуса на Шяуляй нужно было ждать еще часа полтора, и он сделал то, что никогда не любил делать ни при каких обстоятельствах, — ждать автобус внутри автостанции. Зверев ненавидел эти помещения.

Здесь был буфет, молодые люди, тут же обсмеявшие его, что, впрочем, они проделывали с каждым входящим, здесь было расписание движения и карта республики во всю стену. Еще здесь были игровые автоматы. Он проиграл несколько монеток и пересел к другой машине. «Звездный приз» — так называлась игра. По лабиринту убегала точка, а злодеи светящимися лучами испепеляли ее. Укромный тупичок, справа, внизу. Потом вспышка…

* * *

— Не проскочить тебе лабиринта, московит. Никому его не проскочить. Я в эту игру семь лет играю. С тех пор, как его здесь поставили. Еще при большевиках. Отличные неконвертируемые рублики, вагнорики, талоники и прочая белиберда. Большевики все заперли, — так говорил средних лет житель этого городка, а может быть, и вовсе житель этого автовокзала, этого буфета. — Любишь Литву, парень?

— Естественно. Какие могут быть сомнения, — поспешил согласиться Зверев, — только вот как быть с большевиками? Как быть с красными литовскими стрелками?

— Не надо мазать нас рижскими свинскими разборками. Мы не виноваты.

— А кто виноват? Дядя? Кто виноват?

— Чушь собачья. Виноваты большевики. Они всюду. Даже в этом железном ящике, присланном из Америки, ты не уйдешь от них. А может быть, и ты оттуда?

— Из Америки?

— Из страны большевиков.

— Такой страны больше нет.

— Ты оттуда. Ты большевик?

— Я извиняюсь. Вот поиграть хочу. Поиграю и поеду. А может быть, выпьем?

— Ты, московит, играй. А если не выиграешь, пеняй на себя. До России далеко. До красных латышских стрелков ближе, но ты не успеешь. Играй! Только я подожду. Не нравишься ты мне, парень. Зачем приезжал к нам?

Пленник межнациональной розни закрыл глаза. Так что ему снилось в то утро?

Стены лабиринта были сырыми, капало с потолка, с труб, ржавых, сочащихся, дышащих подобно зверю, обвившему щупальцами из конструкционной стали стены того, что, наверное, было Дном. Где-то там под ним второе, тайное, хранящее еще не одну разгадку многих тайн и роковых совпадений. А еще ниже то, что уже не Дно. Поскольку нельзя на него опереться твердо и оттолкнуться, пытаясь шагнуть наверх. Там то, что ниже Дна…

— Поиграем в Олдингтона, мастер, — обратился Зверев к своему литовскому другу, но того не было нигде, а за поворотом осторожно звякнули подковки на сапогах. Два литовца в удобной для всех случаев походной жизни одежде вышли навстречу. Один с автоматом ППШ, а другой со шмайсером и полевой сумкой на боку. От них чуть отдавало хорошим самогоном и дымом лесного костра.

— Не надо было тебе пререкаться, парень. Сидел бы тихо, ставил бы то на красное, то на черное. Нужно слушаться, когда говорят. Литву любишь?

— Да, — коротко объявил он, но умелые руки его уже обыскивали, рылись в сумке, листали паспорт, удостоверение.

— А что ты хотел получить вагнорики? Лесные братья мы. Читал, поди? А тебя, сволочь ментовская, сейчас отправим к родителям. Были родители у тебя, сволочь? А может, еще есть? Ты же молод? Трудно быть молодым. Особенно молодым трудно умирать. Никто не хотел умирать…

— Что вы мне фильмы цитируете?

— А что бы ты хотел?

— Адресную книгу. Телефонную. Где Ларинчукас?

— Ха-ха-ха. По-литовски говоришь?

— Немного.

— Сколько слов?

— Слов сто.

— Вот видишь! Надо уважать обычаи чужой страны. Сто слов — это мало. Было бы сто с чем-то… А так… Ну, пойдем…

— Куда?

— В тупичок.

— Интересные у вас игры.

— А нет никаких игр. Молись своему ментовскому богу. Или твой бог товарищ Андропов?

— Хватит чушь нести, хватит чушь…

— Курить хочешь?

— Я не курю.

— А выпить нет. Извини.

— Хватит с ним болтать попусту. Вот и пришли уже…

— Покурим, Йонас. А ты не бойся, это не больно. Вроде как игра.

Зверев подождал, пока они начнут прикуривать, ударил ногой того, что расстегивал полевую сумку, отложив свой автомат, и, пригибаясь, падая, поднимаясь, сразу же сорвав дыхание и захлебнувшись затхлым воздухом, побежал. Он успевал сворачивать ровно в тот миг, когда совершенно реальные пули только еще покидали горячие стволы. Потом он подвернул ногу, и совершенно уже по-звериному скакал и катился по извивам подвала, и все ближе различался стук подковок, и вот уже новый диск защелкнулся в автомате… И тут луч света мазнул его по лицу. Дверь…

Он завалился в какую-то подсобку, в комнатку какую-то, захлопнул дверь и, увидев советскую военную форму, сидящего за столом офицера, упал на спину и, прохрипев, махнул на дверь: «Там…» — и стал терять сознание…

— Ну, ну… Чего вы трясетесь? Все уже позади. Чаю вот выпейте, — хлопотал над Зверевым капитан СМЕРШа. — Как они выглядели? Не помните? Я так и думал.

— Где я, товарищ капитан? Что это?

— В огне брода нет, товарищ. Но мы очистим землю от этой сволочи и вырастим сады и прекрасные города. Кстати, документы у вас есть? Вы пейте, пейте. Вот каша осталась от завтрака…

— Документы тот, что пониже, забрал.

— Так, — как бы споткнулся капитан, — а живете где?

— В Питере. Работаю в милиции.

— Так вы свое удостоверение отдали бандитам?

— Ничего я не отдавал.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем. Вот оно. — И Зверев полез во внутренний карман… и не нашел ничего. Он не брал с собой никакого удостоверения. Оно осталось в сейфе, в кабинете…

— А военный билет? Вы офицер?

— Мне нужен Ларинчукас…

— Шутите? Товарищ, вы шутите?

— Конечно, шучу. Я случайно тут. Виза вот кончается, зашел погреться. А там автоматы…

— Да ну, — прикинулся глупым капитан, — а живете, говорите, где?

— Жил в Союзе. Теперь вот в Содружестве преступных государственных образований. СПГО.

— Я так и думал… Сидоров!

— Я, товарищ капитан!

— Выводи его. Нет у нас времени. Того и гляди, остальные подойдут. Он, чай, не один здесь.

Сидоров был некурящим, и времени действительно оставалось маловато. Так что в трех поворотах от комнаты СМЕРШа снова клацнул затвор и нить времен натянулась, готовая лопнуть, только Сидоров вдруг стал приседать, как бы прятаться, прикрываясь своим под расстрельным, а пригнувшись, маханул в сторону аж метра на три и перекатился за угол. Обернулся Зверев, а за спиной у него мотоцикл с коляской и два немца со шмайсерами в свежей полевой форме. Будто только что со склада. Гогочут и руками машут.

— Ты есть литовский патриот. Тебя хотел пуф-паф этот солдат из Коминтерна? Йа!

— Йа! Йа! Я свой! Я из Йоношкиса. У меня там брат в полиции работает.

— О! Полицай! Хороший немецкий порядок. — Они подрулили к повороту и для порядка немного постреляли. Было слышно, как пули шмякают в мокрые стены, как сыплются мелкие камешки.

— Далеко ли есть штаб, комиссар, сельсовет?

— Да хрен его знает, товарищ оккупант.

— Га-га-га! Товарищ! Га-га-га. Ну иди, не спешай. Мы едет тут, сзади. Шнель…

— А куда идти?

— Шагай себе. Наслаждайся свободой. Аусвайс есть?

— А, паспорт… Да там… У… — замялся он, — в СМЕРШе…

— Ты должен приводийт нас большевистский комиссар. Ну, шнель!

И он пошел, поворачивая то направо, то налево, а за одним из поворотов нашелся тупичок, а в нем сумка его собственная, и так обрадовался Зверев, что побежал к ней, а делать этого не следовало, так как немец в коляске тут же выпустил длинную очередь. Зверев распластался на смрадном полу и стал ждать, когда переднее колесо мотоцикла придавит его, а вся машина потихоньку станет наезжать, взбираться основательно по пояснице, по спине, потом съедет машина и весь магазин разрядит добродушный оккупант в смятое тело безумного милиционера, попавшего в реальность, у которой нет названия…

— Товарищ, товарищ, очнись… Спугнули мы германцев. Вроде говорят по-немецки, а форма чудная и мотоциклет особенный. И пулеметка ручная, маленькая. Так и шпарит, так и мечет. Если дело дальше пойдет таким образом, не удержим мы германцев. Пройдут они и на Ригу, и на Питер.

Это красные балтийские матросы поднимали его и ставили на ноги.

— Забоялся, поди? Ну ничего, ничего…

Их было много. Человек двадцать. Они протягивали Звереву цигарки, кружку со спиртом, корку хлеба.

— Костюмчик у, тебя интересный. Где брал такой?

— В Питере городе. Еще при большевиках. Ему сноса нет.

— То есть как это при большевиках? А сейчас там кто? Ты давно оттуда? Нам же этот змей тамбовский, комиссар наш, ничего не говорит. Не измена ли?

— Не знаю, как у вас, а у нас там измена. Да еще какая.

— Эх, патронов маловато… Не устоим…

«Всем построиться! — раздался зычный голос командира. — В колонну по два! — Моряки нехотя строились. — Шагом марш!» — И отряд стал удаляться. Комиссар — в кожанке и пенсне. Он просверлил воспаленными и значительными глазами Зверева.

— Ваш? — протянул он Звереву паспорт.

— Мой. Расстреливать будете?

— Зачем же расстреливать? Вы мне нужны. Пока нужны. Пойдемте со мной.

Они шли долго. Иногда встречали отряд матросский, который колонной отмерял свой необъяснимый маршрут по изгибам смрадного игрового пространства. Наконец потолок стал выше, стены расширились, и они вышли в зал: огромный, почти что с Красную площадь. На другой стороне площади стояло нечто под брезентом.

— Зал заминирован. Как пройти, расскажу после. Вот мимо катка асфальтового, вы не удивляйтесь, тут всяко пробовали, значит, мимо катка прямо на автомобиль. «Жигули» шестой модели, если не ошибаюсь? Потом на два шага левее танка Т-34. Вот этот поржавей — Т-72. Значит, на два шага левей и прямо на вешку. Там и выход. Жетон есть?

— Какой жетон?

— Вы сегодня жетон брали на автостанции?

— Да. Вот есть, кажется.

— Вы проверьте. Значит, есть. Снимете там брезент, увидите как будто в метро вход. Суйте жетон в монетоприемник — и вперед. А вот это передадите по назначению. А если вскроете, я вас верну в середине пути, и тогда уже не по-игрушечному, а по-настоящему в тупичок. И пульку в голову. Из нагана. Очень надежное оружие.

— Сумку можно забрать?

— Заберите.

Он шел по кошмарной площади, точно следуя инструкциям комиссара. Тот же сидел на чурочке, скрестив ноги, и смотрел.

Перейдя площадь и заглянув под брезент, он действительно обнаружил там выход из лабиринта.

А на конверте прочел: «Москва, Кремль, Бурбулису…»

Он, только отойдя от комиссара, ощутил что-то лишнее в сумке. Она стала тяжеловатой. Но, решив, что ничего не происходит зря, а все уже записанное в книге судеб не отредактировать, Зверев решил не искушать судьбу. Открыв сумку, он обнаружил там четыре гранаты. Как их правильно называть, он не знал, но знал, что они в полном порядке и готовы к применению. Должно быть, кто-то из пленников лабиринта нашел сумку и положил туда кое-что из своего добра.

— Эй, ты что, сучий потрох, делаешь? Ты что задумал? — запрыгал на одной ноге комиссар, доставая наган из кобуры.

Он положил на турникет письмо к Большому литовскому брату: сверху припечатал связкой гранат и выдернул на одной кольцо. А потом сел рядом и закрыл глаза. А когда распадался на атомы, когда возносился к потолку подвала, ощутил ликование.

— Ну что, московит, оттянулся?

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5