Леонид Могилёв «Тройное дно» (1-я страница)

Все газеты страны пестрят сенсационными заголовками. Музыкальная богема в шоке от череды необъяснимых дерзких убийств. Кто-то методично, безжалостно и с невиданной изобретательностью расправляется с эстрадной `попсой`. Следствие шаг за шагом пытается распутать один загадочный узел этого дела за другим. Выводы, к которым приходят сыщики, оказываются невероятнее самых фантастических версий, выдвигавшихся в начале расследования… 

Издательство «Азбука», Книжный клуб «Терра», Санкт-Петербург.

Иллюстрация на обложке Владимира Румянцева
400 с.
© Л. Могилев, 1997
© «Азбука» — «Терра», 1997
Ответственный редактор Павел Крусанов
Редактор Николай Иовлев Художественный редактор Вадим Пожидаев
Технический редактор Татьяна Тихомирова Корректоры Елена Сокольская Маргарита Ахметова Инга Старостина Верстка Владимира Титова
ЛР № 071177 от 05.06.95.
Подписано в печать с оригинал-макета 24.04.97. Формат 84X108 1/32- Печать высокая. Гарнитура «Кудряшов». Тираж 10 000 экз. Усл. печ. л. 21. Изд. № 416.
Заказ № 637.
Издательство «Азбука».
196105, Санкт-Петербург, а/я 192.
Отпечатано с оригинал-макета в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ по печати.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

 

Поганый остров
Рассказ бывшего рыбинспектора

…Когда идет сиг, Фомин по три дня в озере болтается. От Кексгольма до Тулоксы весь его угол, считай, треть озера, а то и половина, поскольку тут главный промысел. По весне, по последнему льду, выползают браконьеры. Раньше и им рыбы хватало. Все вокруг народное, все вокруг мое. Теперь дай Бог рыбхоз на плаву продержать. Дома, понятное дело, у всех в погребах бочка-другая, но одной рыбой сыт не будешь. И меньше ее стало, значительно. Прошли мы точку возврата. Я тут статью читал в газетке ленинградской. Жили в озере раньше осетры, и в Неву входили. Возле Петропавловки брали пудовых. Все правильно. Я это еще в Калининграде, в институте слышал, на лекциях…

Они и теперь тут есть. Глубоко. В ямах. Царь-рыбы. Мы как-то с Сашкой Нефедовым взяли одного, килограмм в десять, посмотрели друг на друга и… выпустили. Последние из могикан. А такое раз в жизни случается. Могли бы прославиться, а уж капусты бы взяли за него немерено.

Фомин, понятное дело, не один. Одному такую работу не осилить. Но денег на рыбоохранные мероприятия нет вообще. Он зарплату свою скудную по полгода ждет. Так что с ним Векшин и четверо практикантов. Пацаны меняются каждый год, их каждый раз учить нужно, так как люди они в основном случайные, озера не знают. И хорошо, что хоть таких шлют.

Две пеллы у него в работе и казанка на отстое, в Видлице.

Раньше браконьер был умный и совестливый. Ловил в меру, снасть рыбхозовскую не портил. Теперь мужики плачут. Сеть поднять эти суки и выбрать не в силах, лебедка нужна, так они ее режут. Это понятное дело, когда уже ноги делать с озера. А если повезет, то можно и с одного раза план воровской взять. Машина где-то на берегу, дороги боковые известны. В прошлом году жестоко били сучков. Поймали ночью на сетях, сначала макали с лодки, потом отвезли на берег и били. Но вся беда в том, что теперь на озеро пришел бомж. За зиму они иссохнут по подвалам, и те, что понимают в этом деле, тянутся на озеро. Весной и удочкой можно прокормиться, солнышко, строй шалаш или палатку, если есть, и оживай. Бригада примерно человек в десять выходит на сига. Четверо остаются ближе к Питеру. От Петрокрепости их гонят. А по восточному берегу все ништяк. Шестеро идут в наш угол. Из хлама делают полторы лодки, плотики какие-то, есть у них и старые знакомства в Карелии. Можно и мотор получить в прокат, и подельника из местных. Не все же они отпетые. Короче, такова диспозиция. Цивилизованных браконьеров Достаточное количество, потом те, что чуть пониже человека по своему развитию, и совсем дикие. Эти уже не люди…

Пропал Фомин уже под июнь, вместе с Карповым Васькой, практикантом. Негласное правило было такое. Двое суток им по озеру носиться, а бензин у них припрятан по маршруту, на островах, еще сутки можно ждать. Еще через двенадцать часов отправляться в поиск.

Искали я с Моховым Петручио, еще одним молодцом, кандидатом в специалисты, — на одной лодке и два мужика с рыбхоза на другой. Петька мужик основательный. Хотя и балаганит, за что его Петручио и прозвали, а дело знает. В этот рейс он и должен был с Фоминым Колькой идти. Но приболел. Застудился.

Утром, еще затемно, погрузились мы с Петручио в казанку, канистры поставили, взяли еды на два дня, спирта, карабин и топор. Дело обычное. Рыбхозовские из Сальми пошли прямо на Валаам, а оттуда на Путсари, а мы южнее. На Валааме и договорились встретиться к ночи у Бегунова.

Дни стояли ясные, никаких бурь и волнений. Так что тут Фомину ничего не грозило. Его видели на Воссинансари, сразу после начала последней ходки. И парень с ним в лодке посиживал. Они движок делали. Говорят, в топляк винтом въехали, значит, пацан на руле сидел. Пришлось, значит, шпонку менять. Дело нехитрое и быстрое. Видел их толстый мужик из Назии. Он туда каждую весну в отпуск приезжает. В наш угол редко забирается и ловит плотву с окунем на удочки. Ему бы лучше на Зеленцах мотаться, нет, полюбил здесь ловить. Хорошую рыбу он потом покупает недорого. Вреда от него никакого, инспекторов и мужиков наших знает по именам. Ошибиться не мог. Значит, от него они отправились на север. Зачем — непонятно. Ну, отправились, и ладно. До вечера мы честно «отбомбили» свою зону, никого не нашли, спугнули браконьеров ближе к западу, и, поскольку оставался бензин и время было до темноты, решили въехать в тот угол, что проверяли рыбхозовские. И не зря.

Петька держал на Путсари. Дно тут мелкое, мы над грядой шли. Солнышко повисло, заходить задумало, и поверхность озера очень хорошо видна была, мельчайшая волнишка. А на самой вершине гряды, там, где всего-то метр или меньше, — пятно голубое под водой. Там мель. Я пересел на руль и аккуратно, сбоку подплыл. Потом мы на веслах подгребли. Точно. Фоминская пелла, номер шестьдесят семь, цифры отчетливо видны сквозь прозрачную воду, движок на месте, борт пробит. Никаких признаков фоминских и Колькиных. Видно, проломили чем-то борт. До мели догребли. Отсюда до ближайшего островка пятьсот метров. Кроме как к нему, им податься некуда. Вначале по пояс, потом по грудь и метров семьдесят плыть. А вода-то холодненькая…

Фомин пловец изрядный. Колька говорил, что умеет, значит, можно надеяться. Взял я бинокль, на островок смотрю. И точно. Дым. Там они! Я биноклем еще повел вокруг. Где же здесь топляк и откуда он взялся? Дыра в пелле изрядная. Нашел топляк метрах в ста. Торчит из воды кривой обрубок, черный. Решил я прежде до него добраться, чтобы посмотреть, что это за «крокодилы» в озере. Занятие полезное. Петька греб помалу, я движок не включал, пока с гряды не сошли. Только и топляк дрейфовал от нас, и весьма изрядно. А ветра-то не было! Я снова взял бинокль. Обрубок этот стал поворачиваться, и я глазам своим не поверил: блик солнечный, как от оптики. Я стал дергать шнур, движок, как на грех, не заводился, наконец получилось, и уже метрах в двухстах всплыло то, что было не чем иным, как перископом…

Мало ли какая у нас теперь военно-политическая доктрина. Может быть, мы Карелию к сдаче или продаже готовим, а тем временем в озеро подводные лодки спустили. Только нужно было нам с Петькой делать отсюда ноги. Мы взяли курс на островок, где нашли полузамерзших наших товарищей.

По рассказу Фомина, борт они пропороли неведомо обо что еще в сумерках. Плавсредств потоплено в озере несметно и в войну, и в другие времена. Еще с Петра Великого тут бились со шведами, в блокаду чего творилось. Кстати, и подлодки были с нашей стороны точно, а у финнов итальянские торпедные катера. А на маяках и островах? Еще толком ничего не описано. А время ушло. Так и не помянут многих. Есть и самолеты на дне.

У меня сразу сомнения возникли. Там, где Фомин пропорол борт, никаких суденышек-то и не было. Тем более, возле гряды. Я его спрашиваю: «Что, ладожское чудовище завелось?» — «Какое, к черту, чудовище, — отвечает, — врезались во что-то». Ну врезались и врезались. Дали мы им спирта, хлеба, тушенки, покурить. А дело уже к ночи. Фомин торопит идти на Валаам. Ночи-то белые. Я прикинул, что в темные часы, хотя и коротки они, все же придется на воде быть, а после перископа этого, про который и Петручио не ведал, думая, что это топляк, не хотелось мне ночью на воде быть. Мы лодку на берег вытащили, «утопленников» наших в брезент завернули, а сами у костерка продремали. Часов в пять вышли на Валаам. Я все головой вертел, ожидая перископ увидеть, но на этот раз все обошлось. А подводную лодку я все же увидел после. У Поганого острова. Это там, в шхерах, где Лаврентий Павлович Берия радиоактивные отходы схоронил. Заикнулись было в газетках, да смолкли. Как бы и цензуры нет, а лишнего не вякнешь.

Про этот остров местные все знают. В войну там бункеры финские были и еще многое другое. Потом лаборатория военная. Тайная стройка, как положено. Проплыть туда затруднительно. С точки зрения обороны идеальное место. После войны уже никого туда не пускали. Пост стоял. Пацаны плавали. Там протока одна, и сетью за ночь можно центнера два взять. Небольшой сеткой. Метров двадцать. И рыба обалденная. Только там радиация. Полковник один нам объяснял по «сокровенному делу». Объяснил все про счетчик Гейгера, про более точный военный прибор. Фон очень большой. Рыбу там все же ловили, но потом болели. И пошло от семьи к семье: на остров тот не плавать и к нему не приближаться. Он так стоит, такая там роза ветров и микроклимат, что течение вялое. Так что зараза эта не расплывается, а потихоньку втравливается в камни, в мох, в воздух. Потом приезжали «зеленые», осмотрели, обмерили, но что-то быстро их оттуда сдуло — и все. Тишина.

Я в шхерах блукал один, без напарника. К острову этому, у него даже и названия не было, здесь таких тыща, вышел случайно, а когда понял, где я, и сообразил, как и куда уходить, увидел подводную лодку. Она стояла около берега, на отмели. Небольшая, выкрашенная в голубой цвет, с желтой полосой по борту. Видно, не бросовая, не ржа. Такую я видел в книгах. Малютка. Метров двенадцать длиной. А потом и команда нашлась. На берегу стояло двое в форменках советских, на меня кивали. Потом один как бы в рацию стал говорить. Я испытывать судьбу не стал, развернулся, движок с первого «дерга» взял и пошел. Повороты и фарватер вспоминал уже, как какой-то механизм. Вышел на чистую воду и только тогда увидал, что катерок за мной выходит. Мне показалось, что и его я никогда здесь не видел. Однако догонять меня не стали. Сами виноваты. Неосторожно они подставились. А может, это и не военные вовсе, а ученые. Только я решил молчать. Нынче времена невеселые. Хуже, чем при ГПУ. Был человек — и нет человека. Ни суда, ни следствия. Только дело открыто, дело подвешено, дело закрыто за отсутствием улик. Потом сочтут за естественную убыль населения.

Больше я в шхеры не ходил и ни про какие перископы ни от кого не слышал. Тем более, про подводные лодки.

А бомжей мертвых и раньше находили по берегам. Озеро большое, жизнь тут простая, но тонкая. Ты кормись, только за собой не гадь. Не надо гадить. Будь ты бомж, будь хоть «летучий голландец».

Вечные перья

 

Бабетта и Кролик завтракали. Рейс откладывался неотвратимо, и потому завтрак, затянувшийся, когда после кофе опять шампанское и котлета по-киевски для Кролика и грибы соленые для Бабетты, а к ним водка, утомлял, так как не было уже радости от дороги и ожидания облаков и солнца под крыльями надежной и целесообразной машины. Потом Кролик захотел икры, и ее принесли незамедлительно, может быть, из уважения, а скорее оттого, что в зале почти никого не было, только двое мужчин в углу кушали портвейн и еще один, в очень дорогом костюме, пил чай и почитывал газету. Кролик намазал икру на булку, маханул рюмку, но закусить не успел. «Разрешите автограф?» Это мужчина сложил газету, достал из дипломата журнал, где Бабетта с Кроликом на обложке, и протянул ему авторучку. Толстую, с золотым ободком.

Кролик — маленький, пузатый, с модной небритостью и свиными глазками. Бабетта — большая, манерная, гораздо выше Кролика. Вместе — дуэт-варьете «Профессура». Вполне известные артисты. Кролик протянул руку за пером, соображая, как бы посмешней написать, но в миг тщеславия и импровизации тонкая стрелка, вылетевшая оттуда, где волшебство на острие смысла, воткнулась ему в щеку. От неожиданности и боли Кролик хотел вскрикнуть, но не смог, потому что вокруг стрелки образовалось синее колечко кровоподтека, горло сдавил спазм, рука, дернувшаяся к злой занозе, повисла, и светящийся коридор принял артиста.

Все это произошло так быстро, что Бабетта едва успела рот раскрыть. Туда-то и влетела вторая стрелка из другой, невесть откуда появившейся авторучки, такой же элегантной и основательной, как и сам хозяин вечных перьев. Он положил их в дипломат, закрыл его, повернулся на каблуках и спокойно пошел к выходу.

Бабетта лежала, уткнувшись лицом в тарелку с пирожными, а Кролик откинулся в кресле и казался спящим. Вот только лицо его, посиневшее и отечное, разрушало иллюзию праздника жизни.

* * *

Ефимов не страдал от задержки рейса на Краснодар. Он так давно не был в аэропортах, да и вообще забыл, когда перемещался по небу и даже по земле, что совершенно отвык от вокзалов и аэропортов. Естественно, когда предложили «командировку на вольных хлебах», то есть без суточных и ночных, а дел-то всего — отвезти сертификаты, забрать другие — и обратно, но срочно, от силы на день можно задержаться, он тут же согласился. Начальники у Ефимова были жадноваты.

Самолеты, судя по сообщениям в новостях, изредка падали в этом году. И именно ТУ-154. Но для Ефимова это была машина из прошлого, безукоризненно надежного. И может быть, бывают самолеты и лучше, но в данный момент весь смысл существования его заключался в возможности дождаться посадки, откинуться в кресле и слушать рев турбин, чтобы затем в Краснодаре найти нужную фирму, обменять служебные бумажки, а после полтора дня болтаться по городу, переночевать в аэропорту и только потом вернуться в Петербург.

Зимой в аэропортах пустовато. Курортников нет. А летом даже почти неимущие граждане хотят добраться до Крыма. Туда лишь бы долететь, а дальше можно жить сносно. Менее состоятельные едут на поездах. Ефимов ходил вдоль парапета второго этажа аэропорта и смотрел вниз, наблюдая круговращение жизни. Внизу слонялись граждане и покупали мороженое, газеты и прочую чепуху. Не простаивали и «однорукие бандиты» в углу — призрак счастья. На втором этаже совершенно пустой видеосалон ждал посетителей, но, видимо, порноиндустрия «достала» граждан. Невыносимо и сладко пахло шашлыком из бара. Можно было спуститься, заказать, впиться зубами. Только потом, в Краснодаре, будет недобор по части развлечений. А на деньги такие можно в Краснодаре купить гораздо больше еды или иллюзий.

Курортов осталось нынче всего ничего. По одним танки прошлись, а другие стали кузницей заложников. «Пусты наши пляжи», — вспомнил Ефимов невесть чьи строчки.

И может быть, в это самое время его посетил дар отчетливого видения ближайшего будущего, потому что к нему приближался некто по фамилии Пуляев, на данный момент времени банальный вор. Ему-то лететь было совершенно необходимо, причем совершенно в любом направлении, а по прибытии в аэропорт назначения — добраться до одноименного города на первом же такси или рейсовом автобусе и лечь на дно. Пусть оно будет застелено бухарскими коврами, пусть газетами, лишь бы на него можно было лечь и упереть взгляд в потолок нового жилища, подразумевая над ним сияние Млечного Пути. Пуляев дефилировал по периметру зала ожидания неспешно, то поднимаясь наверх, то опускаясь на нижний уровень, где роскошные туалеты, зал прибытия и выходы наружу. В правой руке у него дипломат с труднопредставимой суммой в рублях. Миллионов пятьсот, взятых сегодня в кассе одной фирмы, при этом он не стрелял и даже оружия не показывал, так как показывать было нечего. Просто прикрикнул на дуру в окошке, а та на кнопку и не нажала, а может быть, и не было таковой. И людей в ту минуту не оказалось в аппендиксе коридорном — так, как он и рассчитывал, а после Пуляев вышел, сел в троллейбус и уехал. В трех остановках от места преступления он сошел, миновал проходной дворик, скверик, переулок и пересел на автобус. В аэропорту он вдруг сник. В принципе можно было взять билет в любом направлении и улететь. Но его смущала легкость, с которой он все проделал. Деньги брал в маске, которую после выбросил в урну. Одежду переменил в туалете. Под маской — усы клееные и полубородка, в которых он и ехал. В кабинке туалетной разорвал в клочки и выбросил, спустил воду…

Он решил не лететь. Мало ли что сейчас происходит на нейтральной территории между сыскарями и торговыми. Можно легко и непринужденно начать новую жизнь, но можно и оказаться на помойке с пулей в животе, а деньги уедут назад в служебной машине и успокоятся в надежном сейфе.

Пуляев решил взять мотор, уехать домой и затаиться на время. Вполне естественное и нормальное желание.

Грабил Пуляев в первый раз в жизни и, наверное, в последний. А найти его не смогли бы вообще-то никогда. Ни одного привода или задержания, а знакомство с ворами только как с соседями по подъезду. К тому же купюры разного достоинства и в пачках произвольной толщины еще не пересчитаны и недавно приняты. Свободен. Проснись и пой.

На Пуляеве — майка с серпом и молотом. Были еще туфли на высоком каблуке, это чтобы кассирша назвала рост сантиметров на пять больше.

Ефимов и Пуляев встретились у дверей зальчика, где меню на стене. Для командированного цена на блинчики с чаем показалась подходящей, а новоиспеченному ловцу удачи нужно было где-то посидеть, расслабиться.

Их посадили за один столик. Зал обилием посетителей не отличался. В углу вкушала дорогую еду парочка. У дамы были злые и бессмысленные глаза, а ее партнер сидел к ним спиной и пил водку.

Ефимов с Пуляевым оказались тезками — Павлами — и искренне удивились этому. Так что одному из Павлов платить не пришлось. Пуляев Павел заказал лангеты, солянки сборные и рыбные ассорти, а также портвейн, дорогой и легкий.

Когда хорошо одетый господин, сидевший недалеко от входа, откушав чая и почитав газетку, прошел мимо Павлов к столику, где дама что-то выговаривала своему господину сердца, а тот все пил и закусывал, Пуляев пришел в благодушное состояние. Он все же решил лететь. Несколько минут страха и отчаяния — и он свободен.

— Пошли, Паша. Я с тобой лечу. Сейчас билет купим — и лечу.

— А чего тебе в Краснодаре, Паша?

— Я там всегда побывать хотел.

Ефимов искренне позавидовал тезке. Хочу — обедаю, хочу — лечу.

— Смотри. Нажрались они все-таки. Баба спит. Мужик голову свесил. Быстро как-то.

— А кто знает, сколько они тут сидят.

Пуляев сунул деньги официантке, одарил ее серьезными чаевыми, и они вышли. Билета пришлось ждать минут сорок. А рейс вообще отложили до утра.

— Ну, поехали, — сказал Ефимов, — по домам.

— А если позовут на посадку?

— Сказано до утра, значит, до утра. Неприбытие самолета. Только вот ищут кого-то, Паша.

— Вот эти явно менты.

— Ты почем знаешь?

— Чувствую.

— А мы при чем?

И действительно. В зале появились кроме дознавателей в штатском человек шесть в форме. И с ними официантка из ресторанного зальчика.

— Слушай, Паша, зачем тебе в Краснодар? Ты там под чеченскую акцию попадешь. Тебя БТР пьяного задавит.

— У меня же командировка.

— Давай поездом поедем. Сегодня.

— Я поездом не могу. Дело срочное. Бумажки передать. Меня в фирме повесят.

— А хочешь, я тебя на самолет посажу в ноль четырнадцать? У меня здесь все схвачено. Да и билетов полно. А сейчас уедем отсюда, дружище!

— Не пойму я тебя, Паша. Мы же и так уезжаем.

— Иди на стоянку такси и бери машину. Потом отъезжай метров на сто и жди. Я сейчас.

Пуляев сбежал по ступенькам вниз, в туалет, ожидая захвата сзади. Но ничего не произошло. В кабинке он снял майку, свернул ее и бросил в корзинку, вынул из сумки рубашку, черные очки, кепочку, джинсы… На выходе он едва не столкнулся с милиционером, сержантом, но миновал его легко и непринужденно, как все препятствия, оказывавшиеся на его пути в этот день.

Ему позарез нужен был сейчас помощник, второй номер, и для роли этой Ефимов подходил идеально, поэтому отпускать его сейчас было нельзя. Видимо, случилось худшее. Фирма оказалась, вероятно, непростой, и деньги ищут. Но то, как мгновенно его отыскали и едва не прихватили в ресторане, поражало…

Ефимов сделал так, как его просил тезка. Паша Пуляев упал на заднее сиденье.

— Поехали!

— В гостиницу «Санкт-Петербург». У меня сегодня день рождения.

— Да ладно врать-то.

— Все равно. Я угощаю…

Они остановились на Троицкой площади, Пуляев расплатился, отпустил такси, тут же взял другое и велел ехать в один маленький и очень дорогой ресторанчик на Лиговке.

— Вы бы еще в трусах пришли. Тут же иностранцы в прямом и переносном смыслах. Чего ты мне деньги свои суешь? Забери. Глаза какие-то дикие у обоих. Нету мест для вас, господа. В сумке-то что? Сосиски? Или что другое для дома? А в дипломате? Пиво?

— Ты гляди, Паша, какие еще бывают вышибалы, — отметил Пуляев.

— На черта нам сюда? Ты что — богатый?

— А ты сомневаешься?

— Может, где попроще посидим? Есть же хорошие пивнушки…

— Это ты в Краснодаре в пивнушке сиди. Я не бедный, но и лишних денег у меня нет. Сейчас мы костюмы приличные пойдем покупать.

— Мне чужого не надо.

— А я и не дам тебе своего. Перед отлетом сдашь мне костюм. Костюмы еще ему дарить…

И они пошли в магазин мужской одежды, благо тот был недалеко.

— Мы примерно одинаковые. Может быть, я на сантиметр повыше.

— Это ты пониже, — обиделся Ефимов.

— Разница невелика, притом оба костюма мои. В одном буду на работу ходить, в другом дома сидеть.

— А у тебя деньги откуда? Ты не вор?

— Я не вор. Я машину продал. Теперь вот расслабляюсь. Зачем мне машина, если бензин дороже водки? А воры вон они — в офисах сидят, в мэриях. Ты-то сам где работаешь?

— Не важно, — отрезал Ефимов, — только мне еще рубашка нужна.

— И туфли.

Праздничная эйфория охватила Ефимова. Он уже с радостью и ликованием участвовал в балагане, затеянном Пуляевым. Минует два дня, закончится командировка, вернется самолет из Краснодара — и все…

— Здорово, товарищ, — приветствовал Пуляев вышибалу, — ну и как?

Ресторан этот располагался при гостинице, которую несколько затруднительно найти в справочниках и каталогах, как трудно было найти в прошлом некоторые номенклатурные объекты для досуга и необременительного времяпрепровождения.

Как оказалось, костюмы здесь были вовсе не обязательны. Цербер лукавил. Но должны были соблюдаться правила этикета и должен был соблюдаться антураж. Подошел официант в очках. Подал меню и карточку.

* * *

— Начнем с водок, — задал тональность Пуляев, — никакого «Абсолюта», никакого «Смирнофф», «Орланофф». Киришская есть?

— Киришской нет. Ливизовская.

— А самарская?

— Ливизовская. Коньяк хороший, дагестанский.

— Давай ливизовскую. Коньяка не надо. А покушать сам выбери. Легкое и сытное.

— А деньги у вас есть?

— Деньги есть.

— Настоящие?

Пуляев обхватил голову руками и стал покачиваться.

— На кого я похож? Скажи, мужик, честно.

— Я просто так спросил. У нас заведение дорогое. Всякое случается.

— Вот тебе аванс. — И Пуляев отстегнул пачечку. Официант совершенно спокойно взял ее, потеребил и вернул.

— Все нормально. Нормально, старики. Водки-то бутылки две?

— Конечно. И одну немедленно…

Обедали долго.

— Я отдохнуть хочу. Ты пойди, освежись пока. Подергай «однорукого», а я похлопочу.

— Хлопочи. Только деньгами больше не швыряйся. Не краденые же. И это… Забери там, чего не допито.

— Ты освежайся. Ни о чем не думай.

Пуляев долго беседовал с официантом. Потом Ефимова позвали во внутренние покои, повели куда-то через захламленный коридор, повезли на лифте.

…Девок им прислали веселых. И чего потом только не было! Натрудившись, Ефимов уснул. Тогда Пуляев выставил жриц любви, достал из укромного места дипломат, попробовал пересчитать деньги. Ему показалось, что их стало еще больше.

А что, если деньги не прятать вовсе, а прогулять? Нет денег — нет вещественных доказательств. И кажется, пора будить Ефимова.

— Тезка! Ты просыпайся. Уж вечер на дворе. Нам пора.

— У меня голова…

— У меня, кстати, тоже. И сейчас мы поможем себе. — Пуляев позвонил по телефону, и им тут же принесли полдюжины холодного светлого пива.

— Я вот хочу деньги свои на храм отдать. Счет узнаю и переведу.

— Ага! Сознался. Все же краденое.

— Я не в том смысле, — начал сооружать аргументацию Пуляев. — Вот государство крадет у нас повсеместно. А мы лишь стараемся притырить что-нибудь назад. Я вот машину с пользой продал.

— А пошлину не уплатил. Значит, украл.

— Так это чепуха. Ты все остальное учти.

— Что-то я запутался. На храм нужны другие деньги.

— Вот-вот. Ты хочешь в Краснодар просто так, из озорства. Так ты не езди, а эту сумму переведи.

— Что ты заладил: переведи да переведи. Без тебя переведут.

Пуляеву стало тошно.

— Ладно. Я музыку хочу. Имею я право на музыку?

— Имеешь, наверное. Ты какую музыку хочешь?

— Я хочу музыку трущоб. Духовой оркестр.

И тогда они поехали в похоронное бюро.

Музыкантов они застали. Те только что отыграли два «жмурова» подряд и уже собирались по домам. Пришлось заплатить втрое. Потом Пуляев купил на два часа речной трамвайчик, и они двинулись в плавание. Пуляев с Ефимовым и капитаном в рубке.

Душераздирающий оркестр разместился на верхней палубе. Пока музыканты прилаживались к нужной музыке после похоронных маршей, прошел час. Затем с отрепетированной программой вернулись в город. Но пора было лететь в Краснодар.

В аэропорт доехали на рейсовом автобусе от центрального агентства. Пуляев сказал, что денег маловато, и Ефимову показалось, что сам он в это поверил.

— Ты иди на регистрацию, я сейчас, — сказал Пуляев.

Сам же он вернулся на площадь, взял такси, поставил его недалеко от выхода, там, где маршрутки до метро, вернулся в зал и стал аккуратно наблюдать из-за ларька с газетами за очередью у регистрационной стойки. Ефимов стоял, крутил головой по сторонам и ждал. Потом подал паспорт девочке в униформе…

Вначале Ефимову дали уйти вместе со всеми в накопитель, затем позвали к стойке вновь, там спросили что-то, и появившиеся невесть откуда молодые люди надели на него наручники.

Пуляев шел к машине не торопясь, потом все же не выдержал и побежал. Да только это было совершенно бессмысленным. Его взяли прямо в салоне автомашины.

Ефимова вывели из здания аэровокзала, посадили в милицейский «жигуленок», и тот рванул с места. Следом двинулось такси, где за рулем уже лейтенант, а водитель на заднем сиденье, и рядом сержанты.

Ни Пуляев, ни Ефимов не знали, естественно, что их разрабатывают по делу об убийстве Бабетты и Кролика.

* * *

Зверев узнал о происшествии в Пулкове из ночных новостей, и неожиданно услышанное привело его в благодушное настроение. Старший следователь уголовного розыска Юрий Иванович Зверев попсу ненавидел. Точнее, он прошел сложный путь от приязни до нелюбви, которая въехала однажды в ненависть, да там и осталась, что, впрочем, произошло с большинством населения страны, которое он должен был защищать от злоумышленников, воров, убийц и насильников. Но сладкая парочка, пробравшаяся однажды в «ящик» и ставшая неотъемлемой принадлежностью всех больших шоу и маленьких концертов, даже среди своей братии выделялась агрессивной пошлостью. Зверев не знал еще, как их убивали, и потому предположил простой расстрел из хорошего автоматического оружия. Теперь, когда они перестали быть «звездами», а стали просто трупами, лежали на стеллажах с бирками на ногах, он искренне жалел их. В морге лежать — чего уж хуже.

Случилось в тот день в Пулкове еще одно происшествие — пропал мальчик. В принципе до мальчика этого никому не было дела. Как выяснилось позже, отец его — безработный с Кировского, мать — наборщица в каком-то издательстве. Сын их, как говорится, бесхозный. То есть с виду и по манерам вполне обычный и благопристойный, но уже имеющий свою жизнь: промысел для души и плоти, которая настойчиво пыталась связь с душой своей прервать…

Он промышлял в Пулкове мелкой коммерцией и сбором пустой тары, а может, еще чем. Работал он там не один, с «подельником», и именно его юный друг обратился к одному из милиционеров, работавших на месте преступления, и заявил, что его товарищ пропал. От него было отмахнулись и посмеялись даже, но потом вспомнили, ибо, когда он рассказывал о пропаже своего друга, ужас стоял в его глазах и не было на нём лица… А пока телефонный звонок, вкрадчивый и настырный, прекратил внутренний монолог Зверева, похожий то ли на диспут, то ли на объявление приговора.

— Юра, здравствуй. — Это старший товарищ, наставник и вождь решил поговорить с ним, что вообще-то было вещью обыкновенной.

— Доброй ночи. Вы по поводу дохлых клоунов?

— Юра, ты где был весь вечер?

— По делам своим скорбным хлопотал.

— Юра, мы пейджеры получили. Давай я тебе один на пояс повешу, а другой на шею… Ты сейчас не очень пьяный?

— Шутите.

— Юра, ты бы приехал сейчас на службу.

— Я как бы только что с нее. Часа как два. Что вообще происходит на свете?

— А просто июль. Дело «Профессуры» тебе отдаем. По приказу вышестоящих товарищей.

— На меня и так много чего навешано.

— Там у нас корреспонденты спят в дежурной комнате. Или в КПЗ их пустили. А в аэропорт все каналы телевизионные приезжали. Вакулин на всякий случай всех, кого увидел, арестовал.

— То есть как всех?

— Вроде как убийц, официантку, водителя такси. Ты же знаешь его квадратно-гнездовые методы. Может быть, это и хорошо, Юра. Ты разберись там. Нам эстраду не простят. Ну, пока. Так что ты лучше сразу выезжай…

Нацедить бы сейчас фужер граммов в триста, откусить от горбушки черствой, луковицу почистить. Простая и естественная вещь.

Утро уже недалеко, тайно проникает в коридоры и комнаты. Зверев выпил граммов семьдесят пять, сосиску бросил в кипяток, потом еще посмотрел ночной канал. Опять дикторша вопрошала и причитала, рассуждая о невозможности найти преступников, как это было всегда и всюду.

Допросы он начал в полдень. В семнадцать часов посетил морг и никаких положительных эмоций от этого визита не получил. Акты экспертиз еще не были готовы, и часа два он просидел над протоколом осмотра места происшествия.

Водителя такси он отпустил сразу, взяв подписку о невыезде. С официанткой дело обстояло несколько сложнее. Женщина средних лет и обыкновенной наружности.

Из показаний Лизуновой Тамары Петровны, 36 лет, ранее не судимой.

«— В то утро посетителей было мало. Их вообще мало сейчас в принципе. Цены высокие, рейсов почти нет, керосина нет, иностранцы кушают в другом месте: на втором же этаже, но с другой стороны. Так как-то повелось. Артистов узнала сразу, посадила за столик в углу зала, обслужила на высшем уровне. Летели они, видно, не на гастроли, не на концерт, иначе бы с ними обслуга была и другие всякие люди.

Артисты у нас кушают. И спокойней, и чисто. Да и тогда пусто как-то, даже необычно несколько. Вообще-то столиков пять всегда занято.

Еще двое вошли позже. Один в майке. С серпом и молотом. Хорошо помню, с саквояжем каким-то. Из него и деньги доставал. Вынул пачечку, сто тысяч дал. Потом еще столько же. Не жадный. А с ним по виду командировочный. Портвейн пили крымский, по сорок тысяч бутылка, закусили тысяч на семьдесят. Командировочные скорее всего.

— Подходили ли они к убитым, разговаривали при вас?

— Нет. Они на них внимания не обращали или делали вид.

— А говорили про что?

— Про билет на Краснодар. Лететь должен был один, а второй билет собирался брать. И рейс откладывался. Потом оказалось, там с самолетом что-то. Не выпускали долго. А у наших борта лишнего не оказалось.

— Еще-то кто был в зале? Кроме двоих?

— Еще мужчина. Одет тщательно, чаю попил с лимоном, бутерброд с рыбой взял. Читал газету. Потом вышел.

— Когда вы обнаружили, что случилось что-то с артистами?

— Я рассчитаться к „краснодарцам“ этим пошла. Потом они вышли, а я смотрю — вроде как спят артисты. Они часа четыре сидели. Утомились. Им-то куда надо было?

— Им тоже в Краснодар. Ну, подошли вы?

— Я подошла. Бабетта, так ее называли, лицом в тарелку, Котик…

— Кролик…

— Кролик в кресле откинулся. Только глаза навыкат, открытые, и лицо синее. Язык выпал изо рта. Я присмотрелась, проволочка в щеке торчит. Или иголка. Я Бабетту взяла за плечо — не отзывается, приподняла — она еще синей.

— А тот, что чай пил?

— Он деньги на блюдечке оставил. Его уже не было.

— И что, в зале больше никого? Ни за стойкой, ни у дверей?

— Никого. У нас штаты сократили. Зато зарплата побольше теперь.

— А выстрела никакого не слышали? Выстрелов, точней.

— Нет, ничего.

— И больше никто в зал не входил?

— Никто не входил. У нас дверь приоткрыта, все видно. Сами потом посмотрите. Не войдет и не выйдет. Времена нынче такие. Посуду могут со стола взять, скатерть.

— На столах ничего не было? Трубочек никаких? Зажигалок необычных, ну, шприца?

— Нет, ничего.

— И как вы думаете, кто это мог быть?

— Получается, что те двое. Ведь если бы один колол иголкой артиста, Бабетта бы заверещала, или наоборот. А это яд?

— Яд, каких еще поискать. Вы домой, наверное, хотите?

— Естественно.

— Только я вас еще подержу здесь. Для вашего же спокойствия. Может быть, одним деньком обойдется. Сейчас пойдете с нашим товарищем в просмотровый зал, попробуем вспомнить, как выглядел тот, который чайку попить заходил. Вы хорошо его помните?

— Так себе. Худой, лет сорок пять, с залысинами…

— Вот-вот. Потом опять встретимся, Тамара Петровна.

— А тех двоих — что, не нужно вспоминать?

— А они здесь уже. Очереди ждут.

— Поймали?

— Задержали. Опознать сможете?

— Конечно.»

* * *

Ефимов просвечивался легко и не содержал в себе «черного ящика». С его тезкой Пуляевым дело обстояло совсем не просто. Происхождение денег тот объяснить отказался наотрез. Поведение его было кошмарным: попытки скрыться, отказ от дачи показаний, полная прострация, чередовавшаяся с мгновенной эйфорией и нервной болтливостью, путали Зверева, мешали ухватиться за кончик нити, который мелькал то там, то здесь, отлетал вместе с клубком обстоятельств, а после неожиданно появлялся перед глазами. По словам Ефимова, Пуляев от столика не отходил, не вставал даже, расплатился и вышел. Потом повел себя, как настоящий киллер после выполненного заказа. В туалете изменил внешность, переоделся, выбросил майку. Вакулин примчался в Пулково почти сразу и даже мусорные урны распотрошил со своей бригадой, метр за метром отыскивая возможное орудие убийства. Это должен был быть стержень с мощной пружиной или пистолет вроде газового. На стрелках были насечки для стабилизации полета, игла полая, внутри яд, смертельный, проверявшийся сейчас по перечню боевых.

Майку опознали официантка и продавщица мороженого, что слева от входа в зал ресторана работала. Пуляев мимо нее прошел дважды. Майка приметная. Теперь таких не делают. Что поражало, так это возвращение Пуляева в аэропорт после отдыха в борделе. Там два Павла действительно побывали, что подтвердил осведомитель, которым был сам директор этого акционерного общества.

Обыскали помещения и там. Под благовидным предлогом. По показаниям Ефимова, останавливались они у Троицкого моста. Для очистки совести проверили все урны, а заодно стали искать обоих таксистов. Ефимов номеров машин не помнил, помнил внешность приблизительно и некоторые малозначительные приметы: надорванная обшивка в салоне, трещина на переднем стекле. Нашли катерок, обыскали его, опросили капитана и машиниста.

В похоронном бюро побывали. Никаких метательных трубочек не обнаружилось.

Единственная помощь, которую Пуляев оказал следствию, — совершенно скрупулезно уточнил внешность третьего посетителя ресторана, который, наверное, и нужен-то не был вовсе следствию. Но его фоторобот, показанный нескольким служащим аэропорта, имевшим удовольствие его случайно видеть, попал в точку. Узнали все. Никаких билетов тот не покупал, приехал вроде бы на автобусе, на нем же уехал, выпил чаю, почитал газету. Корреспонденты одолевали первые двое суток. До Зверева не добрался никто. Всех отсеивали в пресс-центре.

Пуляев мог вернуться в зал после того, как отправил Ефимова на стоянку, убить Бабетту и Кролика, уже переодевшись. Лизунова такую возможность начисто отрицала. По ее словам, она подошла к столику с трупами сразу же после того, как Ефимов с Пуляевым вышли. Деньги же у Пуляева должны были означать одно — аванс за убийство и после — весь гонорар. Учитывая то, что Ефимов был нетрезв после бутылки вина, он мог пропустить момент, когда Пуляев подходил к столу, увлеченный чем-нибудь, например разговором с Лизуновой. А может быть, просто мечтой о будущей прогулке по Краснодару.

Командировка ему действительно была оформлена. Лететь он должен был на том же самолете, что и «Профессура», которая направлялась в Краснодар по одной им известной причине. Из Москвы они прилетели рано утром, тут же купили билеты на Краснодар и улетели бы, не будь задержки рейса. А вот зачем они так делали? В аэропорту сразу же прошли в ресторан и приступили к своему последнему завтраку, который, однако, несколько затянулся. Зверев с Вакулиным пробыли в Пулкове почти сутки, проигрывая разные ситуации, провели следственный эксперимент, потом другой. Все совпадало до секунд. И получалось, что Пуляев никого не убивал. Как и Ефимов. Проверили остатки блюд и напитков, заказанных «Профессурой». Яд был именно в стрелках.

Шли уже четвертые сутки с момента убийства. Пуляев, ужаснувшись того, в чем обвиняется, стал давать показания. При желании слишком легко можно было навесить на него дело, что он наконец уяснил. Он назвал фирму, где украл деньги, все обстоятельства. После осторожной проверки выяснилось, что все действительно так. Устроили еще одно опознание. Пуляев получил требуемый грим, одежду, его привезли туда, где все начиналось так блистательно, кассирша дала показания, подписали акты. Единственное — сумма была названа совершенно смешная. Никаких денег тогда, а тем более таких, в кассе якобы быть не могло. Наличка, значит, черная. Можно было хозяевам с легкостью выправить бумажки и списать еще большую сумму. Рисковать не стали, решили с деньгами попрощаться. И дело на Пуляева попросили закрыть.

— Я тебя, Паша, выпущу, а уж они тебя трудоустроят до конца жизни. Можешь не беспокоиться.

— Им же деньги отдают!

— А не берут они их назад. Говорят, ты миллион из кассы взял. Они тебе его прощают. Впрочем, могу тебя за сопротивление сотрудникам милиции при исполнении обязанностей оформить. Посидишь немного. Впрочем, и там тебя достанут. Выпил? Закусил? На кораблике покатался? Сидишь в камере в хорошем костюме. Мне на такой год копить. Соседи-то как, ничего?

Пуляев посмотрел на Зверева тяжело и неблагодарно. Потом его увели в камеру.

Получалось, что убийцей был тот любитель чая. Фоторобот пошел в работу.

Отпечатки пальцев со стакана получились. На обложке журнала нашлись такие же. Вакулин не пропустил ничего и все успел. Если бы он не был при этом совершенно невыносимым человеком, педантом в худшем смысле и занудой, давно бы стал большим начальником.

* * *

Паша Магазинник, кудрявое чудо в очках-велосипед, певец и сочинитель, получил странное письмо. Набрано на компьютере, на струйном принтере распечатано, подписано просто — «Доброжелатель».

Доброжелатель этот предлагал Паше прекратить свою концертную деятельность, постараться снять все клипы со всех каналов телевидения, очень постараться попросить начальников на всех радиостанциях не исполнять более Пашиных песен в эфире, для чего выступить публично и объявить о прекращении своей артистической карьеры ввиду творческой несостоятельности. Сроку на это давалась неделя. Естественно, Паша не всевластен, какие-то песенки будут еще некоторое время болтаться в эфире. Но время лечит. А вот если Паша попробует «лечить» доброжелателя или вообще от того прятаться, то его постигнет судьба его хороших знакомых Бабетты и Кролика. Они получили аналогичное письмо, о чем можно справиться у родственников. Но совету доброму не последовали, а потому откушали цианида. Это очень неприятно. Для Паши найдется что-нибудь интереснее. Счетчик включился вчера, в двадцать ноль-ноль.

Паша счел это неудачной шуткой тусовки. Им что гибель товарищей, что лажа в клипе — все едино. Лишь бы оттянуться. Веселье — лучшее лекарство во время предчувствия чумы. Паша своей кудрявой головой ощущал ее где-то совсем рядом с территорией пиршества. Когда лучшая певица всех времен и народов вывела его на сцену в новогоднюю ночь во всей его непосредственности и приятной наглости, было сладостно. Теперь стало страшно. «Профессуру» закололи недавно какими-то стрелками в буфете. Естественно, никто не пойман.

Паша все же позвонил в осиротевшее гнездо «профессоров». Письмо действительно нашлось. И хуже всего то, что он должен был лететь туда, где поджидал его, наверное, убийца. В Ленинград. Паша позвонил в милицию. С ним долго говорили, забрали письмо, сказали, что поводов для волнений никаких, преступник почти пойман, загнан и уж никак не решится на новое преступление. Посоветовали Паше нанять охрану и пообещали сами приглядывать. Концерт-то должен был состояться в «Праздничном». Деньги серьезные, и неустойка, если что. Паша несколько успокоился, не полетел, но и билет не сдал. Поехал на «Стреле» втихую, охрану все же взял. Он вообще впал в конспиративное состояние. Номер был ему заказан в «Прибалтийской». Он поселился в «Советской». Из номера почти не выходил, от репетиций отказался, посмотрел только свет и массовку.

Концерт шел нормально и близился к окончанию. По сценарию появились клубы белого холодного дыма и подсветка снизу. Это погнали вентиляторы испарявшуюся углекислоту. Она поднималась все выше, и вскоре скрыла и — Пашу, и легла мягким покрывалом на первые ряды, а машина все работала. До конца номера оставалось секунд тридцать, когда заглушили подсветку и вырубили вдруг прострелы. Тогда-то он и почувствовал на разгоряченной шее металл голого провода, петля сжалась, Паша упал на колени, мотая головой и пытаясь освободить горло, но легко и аккуратно тек электрический ток. Паша не мог оторвать пальцев от бьющейся на нем удавки и закричать не мог, да что толку, фонограмма все продолжалась, смешная и навязчивая. Потом дали свет…

Зверев зарекся смотреть телевизор по ночам. После сообщения о Магазиннике он не стал ждать звонка старшего наставника, а вовсе отключил телефон, чтобы никто не позвонил, пока он ест свои сосиски и пьет кофе с сухим молоком, которое насыпал сверху и не давал тому раствориться. Получалась такая пенка, которую он и втягивал, держал на языке. Потом подсыпал еще.

Для песни «Утренний сеанс» Магазинник переодевался в армейское нижнее белье. Он скакал по сценическому ковру босым вместе с артистами кордебалета, одетыми кто в форму немецких оккупантов, кто просто в одни колготки, а кто в сарафаны с кокошниками. Когда догадались, что с Пашей не все ладно, и Рита Селиванова попробовала ослабить или даже сдернуть провод с его шеи, она получила сильный удар током и закричала. Провод тянулся к ближнему лючку на авансцене, на другом конце заканчивался вилкой, не легкомысленной, бытовой, а основательной промышленной, которая для верности была прихвачена крест-накрест изолентой, а сам провод был захлестнут через крышку лючка, чтобы жертва не смогла выдернуть его, падая. Провод толстый, медный. С другого конца снято примерно два метра изоляции с одной фазы. Если бы Магазинник не скинул перед номером грубые армейские ботинки, в которых куражился обычно, и не скакал по влажному ковру в облаке паров холодного углекислого газа, у него еще оставались бы какие-то шансы, а впрочем, может быть, и нет, так как другой провод, накинутый на лодыжку, вел к разъему заземления в том же лючке.

О пользе собирания грибов и игре на треугольнике

 

«Праздничный» оцепили все же не сразу, прошло с полчаса. Охранники попсовые пробовали как-то пресечь передвижение граждан, но без особого успеха. У преступника, очевидно, были хорошие знакомства в среде техсостава дворца культуры. Или он сам сидел сейчас среди допрашиваемых и откровенно глумился над Вакулиным, который уже совершал свой обряд осмотра места происшествия и сбора той информации, которая сейчас была самой горячей.

Зверев подошел к телу Магазинника. Открытые, готовые лопнуть глаза, запекшийся в невозможности крикнуть рот, синева… Рубашка сдернута врачами реанимации, которые сейчас собирали свои приборы и чемоданчики под причитания и вой тусовки. Везти Магазинника в реанимобиле и совершать колдовские пассы было бессмысленно.

— Письмо было? — спросил Зверев менеджера Магазинника, длинного парня, похожего на баскетболиста, сутулого, с резкими движениями.

— А не то вы не знаете? Клялись же, что не допустите.

— Лично я вам ни в чем не клялся.

— Вы, не вы… У вас людей на электрический стул сажают прилюдно. Денежки-то из бюджета тянете. А на культуру ни процента.

Зверев посмотрел на «центрового» снизу вверх.

— Пойдем…

— Куда?

— Туда. На допрос.

— А потом?

— А потом в камеру. До выяснения.

— Иди ты…

— А вот этого товарища в машину, — попросил Зверев, — и сразу потом ко мне.

Допрашивать длинного Зверев не стал. Поехал домой, оставив текущую работу на Вакулина. Из машины позвонил на пульт и спросил, нашелся ли мальчик. Нашли одного похожего на чердаке. Но Коли Безухова, двенадцати лет, в кроссовках и коричневой матерчатой куртке, не было.

Дома он включил телевизор и часа два смотрел музыкальные клипы по круглосуточному каналу. И когда появился Магазинник, одним плечом напиравший на камеру, поглядывавший из-под барашковой завивки озорно и, как показалось Звереву, опасливо, внимательно прослушал все, что тот пропел, выключил телевизор и уснул мгновенно. Спал ровно три часа без сновидений.

В утренних новостях про последние гастроли Магазинника в город призрачной тщеты сообщили скромно, без подробностей, завываний и сопоставлений. Пошлые клоуны, безголосые и бездарные солдаты массовой культуры, необходимые главным говорунам и заклинателям, погибли постыдно и труднообъяснимо, и оттого, что причитаний и завываний в эфире не раздалось, а про письма с угрозами не сообщил ни один телеканал, ни одна почти радиостанция, во-первых, означало, что где-то на самом верху была промыта информация, а во-вторых, произошло нечто страшное, и даже не произошло, а начинало происходить. Жрущее и кривляющееся чудище — попса — получило черную метку, знак беды.

Утром Зверев позвонил в отдел и соврал, что просит связи осведомитель, значившийся в списке как Капрал и что-то обещающий сказать по делу.

На самом деле он никуда не пошел. Потом часа через три вышел из дома, спустился в метро, на «Техноложке» решил не ходить в отдел вовсе и через некоторое время вышел на «Балтийской».

Проще всего было бы сесть на какую-нибудь электричку, что он и сделал, потом сошел на Володарке и еще проехал на автобусе. Он доехал до конечной, но из автобуса не вышел. Водитель обернулся и заерзал в своем аквариуме. Потом согласно инструкции стал осматривать салон в поисках возможных взрывных устройств, оставленных потенциальными террористами. Так делали все водители общественного транспорта, повинуясь не столько приказу, сколько инстинкту самосохранения. Зверев шагнул на давно не подметавшийся асфальт, а автобус тут же зашипел, закашлял, отъехал, правда недалеко, к месту посадки. Там желтая машина долго еще стояла с раскрытыми дверями, и еще можно было вернуться. А потом автобус ушел, и дело было сделано.

За остановкой возлежала чахлая лесополоса, а примерно в километре начинался настоящий лес. Нужно было пройти мимо ТЭЦ и какого-то фундамента, брошенного семь лет назад. На фундаменте масляной краской крупно была выведена дата начала стройки, очевидно из озорства.

Город тогда рос и расползался на все четыре стороны света, и фундаменты, котлованы и траншеи были форпостом — между подминаемым бетонными плитами и арматурой лесом и новыми районами. Теперь же самым фантастическим образом лес собрался с силами и двинулся на брошенные стройки, выпуская впереди себя травы, кусты, какую-то особенную поросль.

Зверев не был в лесу чрезвычайно давно. Лет так десять или двенадцать. То есть он, конечно, бывал на разнообразных пикниках и коллективных прогулках, но чтобы одному и утром — такого давно не случалось.

Он вошел было в лес, но как бы испугался, вернулся, постоял между железобетоном и первыми осинами и вообще сел на землю, но сел осторожно, так как брюки были новыми и он возлагал на них большие надежды. И тут-то он и увидел первый гриб. Простую сыроежку, каких было сейчас в избытке. И тогда-то он и вспомнил, что если и любит что-то в жизни, так это собирать грибы. Как будто сладкоголосые свирели пели ему долго и лишали памяти, и вдруг он услышал хриплую дудку и вспомнил, как давным-давно возвращался из леса в дом, которого теперь и нет вовсе, и не сейчас ему продудело из другого мира, времени, измерения, а раньше и еле слышно, так что и внимания можно не обратить, а услышав, перепутать. Но вот он здесь, Бабетта, Кролик, Магазинник в морге, а их палачи и судьи неизвестно где. Может быть, чай пьет в аэропорту неприметный гражданин, может быть, пиво в сквере. Свобода выбора.

Было ему сорок два года, а по совести — больше, так как за прожитое нынче следовало бы давать по два или даже три за год, и на грядущем подведении итогов, возможно, так и будет, а пока он сидел между новостройкой, которая стала вдруг незавершенкой, и лесом и пересчитывал наличные деньги, которых оказалось сто шесть тысяч восемьдесят пять рублей. Он встал, вернулся на остановку, дождался автобуса, проехал на нем несколько остановок до ближайшего гастронома, так как ларьков здесь не обнаруживалось в пределах прямой видимости, и купил два основательных полиэтиленовых пакета, к счастью оказавшихся в наличии среди всяких мелочей, прижившихся в витрине, перочинный нож за двадцать тысяч со многими лезвиями, штопором, красной рукояткой. То есть приятный во всех отношениях.

Потом он оказался в том самом автобусе, в котором прибыл сюда несколько ранее. Водитель узнал его и, высунувшись из кабины, долго глядел вслед, запоминал.

Счастливо на этот раз миновав индустриальный оазис, Зверев вошел в лес, а войдя, понял, что все уже забыл. Он не помнил, где и что растет, какие они, моховики и чернушки. Он совершенно не ощущал леса и не знал, куда нужно идти. Постепенно все же освоился, пошли грибы — сыроежки, козлята, волнушки. Когда обнаружилась опеночная копешка, лес стал ему уже совершенно родным. Только вот было удивительно, что никто не слонялся здесь, не перекликался, не появлялся бесшумно слева или справа. Скоро пакет был полон, раздулся, ручки натянулись — и это было приятно. Тогда он расправил второй пакет и пошел себе дальше, оказался на болоте, промочил ноги и вконец испачкал брюки. Вскоре класть грибы было уже некуда. Тогда он вернулся на бетонку. Через полкилометра попался указатель, и оказалось, что до городской черты семь километров, и тогда он зачем-то пошел в обратную от города сторону.

Болотная грязь на брюках и летних туфлях с дырочками подсохла, но носки были мокры, и ступни чесались. Тогда он сел на обочине, разулся, снял носки, отжал, вытряхнул иглы и листья, надел опять, обулся и зашагал снова. Добыча его порядком оттягивала руки, и время от времени он останавливался и отдыхал. Пройдя еще километра три, снял галстук, сунул в карман.

Рядом с автозаправочной станцией процветало кафе-стекляшка с одиозным названием «Эммануэль». Комбинат счастья у дороги. И уже не свирели и дудки, а постылая радиопрограмма, разносившаяся из транзистора на стойке, стала для него музыкой этого мига, но музыкой чужой и натужной. Любопытные обитатели стекляшки слушали последние известия и желали знать новости по делу артистов. Сейчас это был главный предмет разговоров везде и всюду. Зверев выпил фужер водки и съел одну за другой две пиццы, горячие и сочные. Потом вышел на шоссе и стал думать о возвращении. Он проголосовал несколько раз, пока не был подброшен до кольца автобуса попутным «МАЗом».

Потихоньку накатывал вечер. Хуже всего было то, что Звереву было несколько затруднительно появляться дома в таком виде, с грибами этими несчастными. В доме проживало еще несколько семей сотрудников его конторы.

Он оставил пакеты на дороге и попробовал уйти, но все же остановился в отдалении. Тогда из мутной зыби небытия материализовался алкаш, такой, каких раньше рисовали на карикатурах, а теперь засовестились. Ханурик огляделся, взял бесхозный товар, пошел. Зверев догнал несуразного и несчастного человека, отобрал свои грибы, вернулся, сел на скамью. Они лежали рядом и исходили тайными соками. Он закрыл глаза. И опять увидел травы, листья, коренья, стволы. Тогда встал, взял свою криминальную ношу и опять пошел абы куда.

* * *

— Не угостите папироской, товарищ следователь?

Корреспондентке этой было лет тридцать, но выглядела она гораздо моложе. Года полтора назад она брала у него интервью к празднику. Вроде бы не дура, припомнил он.

— Можете звать меня Юрой, — разрешил он.

— Если вы помните, то я Гражина.

— А по отчеству? Я не припомню.

— Гражина Никодимовна.

— Правда, что ли? — искренне удивился Зверев.

— Про меня в университете один поэт сочинил:
Преступно проступая сквозь исподнее,
Толкует про далекую Японию
Секретное оружие трущоб —
Гражина Никодимовна Стручок.
Зверев смеялся долго и от души.

— У вас отгул сегодня?

— У меня следственный эксперимент.

— Хотите, погуляем немного?

— Почему бы и нет? — обрадовался Зверев отсрочке исполнения своего приговора, и совершенно напрасно…

— Тогда пойдем в путь, мой пилигрим, увидим сады Эдема и оранжевое небо.

— Я про Магазинника ничего не скажу. И дело у нас забрали, — поспешил объявить Зверев.

— А уголовная хроника теперь не моя работа. Я теперь другая.

— Ну вот и славно.

Она взяла у него половину ноши и повела в эти самые сады. Через некоторое время, миновав какие-то огороды, она гордо взошла на крыльцо нежилого с виду дома и открыла дверь ключом. Потом и вторая дверь, тайная и основательная, открылась. Щелкнул выключатель. В доме ничего не было. Только стены, потолок, окно, печь. Впрочем, все подметено и выбелено. Так как Зверев изрядно устал, то сел прямо на пол. О брюках уже давно и думать не следовало.

— Это мой дом. Частная собственность. Наследство. Посиди покуда. А вообще растопи-ка печь. Я сейчас, — проболтала Гражина Никодимовна и умчалась. В окно он увидел, как она перемахнула через свой огород об одной сотке, где произрастал минимум хозяйственных культур. Он постоял у окна, не понимая, хорошо ему сейчас или плохо, потом вышел во двор, где нашел щепки, палки, газету, ветошку, два полена березовых, а возвращаясь в дом — удивился, как это все близко от многоэтажек, которые возвышались неподалеку, зажигали потихоньку свои посадочные огни.

Спички нашлись возле заслонки, как и сплющенный коробок, засунутый в щель.

Печь растопилась быстро, вскоре уже гудело за дверцей, тогда он принес еще дров. Вернулась корреспондентка, и при ней была сковорода, припасы, чайник, еще что-то. Она отправила Зверева на колонку за водой. Ведерко было помятым, запаянным, но, как и все здесь, чистым. Набрав воды, он вернулся не сразу, еще осмотрелся, а когда все-таки ступил за порог, обнаружил, что Гражина уже чистит хозяйственным ножиком грибы и делает это быстро и хорошо.

Когда они все рассортировали и очистили от лесного мусора, уже закипала вода в чайнике и сковорода нагрелась…

Потом они уехали в город и спали у нее в однокомнатной квартире на проспекте Большевиков.

* * *

Он проснулся, когда солнце было так высоко, что сразу осознавалось фатальное опоздание. Формально он не вернулся со встречи с агентом, дома не ночевал, и сейчас отдел стоял на ушах.

* * *

Вакулин работал в группе Зверева уже год. После университета мог пойти в хорошую фирму, используя связи родителей, кадровых мидовцев, сразу «сесть» на деньги. Вместо этого стал участковым, через два года — ОБХСС, и, когда восстанавливали разгромленный реформами отдел, перешел туда, уже имея в активе серьезные дела. Был он по природе педант, отказался однажды от огромных денег, которые принесли блатные и на которые мог спокойно дожить до старости не работая, и потом его убивали однажды в собственном парадном, но Бог миловал. Звереву с его склонностью к полетам во сне и наяву, безумным версиям и иррациональным анализам Вакулин был совершенно необходим.

— Вы, Юрий Иванович, кипятильник напрасно достаете, — вместо приветственного монолога сказал Вакулин. — Нам на Канонерский остров ехать.

— И что на острове?

— На острове предположительно — убийца Бабетты и Кролика.

— И что же он, на конечной остановке ждет автобуса?

— Почему ждет? Лежит на бетоне, рядом с взорвавшимся автобусом. Среди прочих граждан.

— Диверсия, что ли?

— Два килограмма тротилового эквивалента. И зачем столько? Наверное, случайный взрыв. На месте разберемся.

— Фоторобот?

— Он самый…

Среди городских маршрутов этот — один из «толковых». Остров, бывший закрытый район порта, соединен с городом туннелем километра в полтора.

Для пешеходных путешествий туннель мало предназначен. Узкая дорожка без ограждения, смрадные выхлопы «КамАЗов», день и ночь везущих что-то в обоих направлениях. Раньше ходил паромчик, теперь его нет. Катаются по маршруту рейсовые «колбасы» без особой любви к расписанию и маршрутные такси — большие «икарусы» за три тысячи пятьсот.

До ближайшей станции метро — «Балтийской» — всего ничего: минуты, но затейливая компания водителей, на беду жителей Канонерки, как раз на полпути между «Балтийской» и островом оттягивается на все сто. Когда наступает время извоза, муниципальный транспорт отправляется в парк. Сразу за туннелем — кольцо трамваев, но почему-то получается, что в пиковое время сорок третий, самый прямой, стоит в тупичке. Раньше люди проскакивали через туннель, никаких талонов, естественно, не пробивали и пересаживались на трамвай. Теперь на кратчайшем перегоне дежурит контролер, ходит по салону и для чего-то предлагает покупать талоны впрок. Пассажиры обложены со всех сторон. Изредка контролеров бьют, как и водителей. В больших теплых машинах водители как на подбор разговорчивые и глумливые. Сунет дяденька тысячу или полторы или старушка попробует прокатиться — произносятся язвительные монологи и публичные предложения дать денег взаймы или безвозмездно, советы пойти поработать на продаже сигарет или сборе пустых бутылок.

У этого пассажира деньги были, была коробка с бананами и внешность, похожая на ту, что на фотороботе. Водитель Ревякин, на свое несчастье, смотрел криминальные передачи и читал только детективы. Он развивал в себе способность к логическому мышлению, зрительную память и прочие качества, которые больше ему никогда уже не смогут пригодиться. В автобусе было переговорное устройство, рация небольшая, которой пользовались в крайнем случае, вещь для извоза необходимая. Вот по этой-то рации он и сообщил в диспетчерскую, используя иносказания и намеки, что в салоне, возможно, преступник, а сам попытался его задержать до приезда оперативников. Он не сомневался, что они тут же примчатся. На маршруте был пароль, заветное слово, и диспетчер его поняла. Иносказаний не поняла, а пароль был принят к исполнению.

Из салона вышли все, кроме подозрительного, и тогда Ревякин стал рассматривать пятитысячную купюру на свет, объясняя, что она фальшивая, при этом балагурил и явно тянул время. Тогда гражданин с бананами, которые приятно попахивали, протянул другую купюру и третью. Ревякину все было не так. Потом он сделал вид, что заклинило двери, а когда предполагаемый персонаж из криминальной хроники попробовал покинуть салон с применением силы и отжать дверь, Ревякин решил его заломать. Держа одной рукой коробку, а другой отталкивая Ревякина, тот ударил его ногой в пах и потянулся к кнопке открывания дверей. В это время подъехала машина РОВД. Увидя ее, гражданин с бананами отбежал внутрь салона и стал выбрасывать на пол бананы, пытаясь что-то достать из коробки. Что-то нужное и необходимое. Тогда-то и сработало в ней неустановленное взрывное устройство, покончив с несостоявшимся детективом, бдительным членом общества нарождающегося капитализма, отцом двоих детей Витей Ревякиным, связками бананов, неудачливым перевозчиком взрывного устройства и, что особенно жалко, с совершенно новым автобусом. Милицейскую легковушку подбросило в воздухе, как смешную детскую машинку, потом она легла на крышу за парапетом на песок, а из нее выползли обалделые милиционеры. Из разорванной магистральной трубы хлынула горячая вода.

Опознавать в принципе было нечего. Все же Вакулин со следователями Адмиралтейского РОВД «просеял» все, что осталось от человека с бананами, документов никаких не нашлось, оружия тоже, только ключи. Один ригельный, другой от английского замка. Ключи потом по акту они со Зверевым забрали.

Но день выдался совершенно фантастический. Едва они вернулись в кабинет, позвонил осведомитель из «Соломинки». Человек, похожий на разыскиваемого, сейчас стоял в очереди за бесплатным бульоном с булкой в благотворительной столовой.

Зверев приказал немедленно привезти из камеры Пуляева, обладавшего лучшей зрительной памятью, чем его сотрапезник Ефимов, затем они с Вакулиным уже в машине влезли в бронежилеты. Вакулин накинул сверху легкий широкий плащ, а Зверев телогрейку и помятый кепарик.

Очередь бомжатская, человек двенадцать, вся уместилась в арке старого дома, и вторым от двери, готовясь войти, уже стоял мужчина, в котором Ефимов сразу опознал человека из ресторана. И тогда Зверев все испортил. Нужно было дать тому откушать пайку, выйти наружу, для верности блокировав черный ход, а Зверев, оставив Вакулина в машине с Ефимовым, вместе с сержантом Фроловым вошел в столовую.

Бомжи сидели за длинным столом, перед каждым чашка с бульоном, четвертушка батона и кусок пиленого сахара. Бак с чаем здесь же на столе, слева. Подойдя сзади к возможному метателю иголок, Зверев хотел было брать того прямо у окошка раздачи, потом позволил ему взять свою чашку и сесть за стол, с краю, далеко от двери, и только потом положил руку на плечо. Тогда мужчина среднего роста, возраста неопределенного, внешность соответствует фотороботу, резко ударил Зверева локтем в живот, оттолкнул ногами стол, упал вправо, перекатился, и тотчас в столовой погас свет. В это же самое время Фролову выламывали на чистом холодном полу руку, освобождая выход, неустановленные соратники человека из ресторана, решившего зачем-то поесть бесплатного супа.

Выскочив во внутренний двор, преступник оставался невидимым для Вакулина, так как машина того стояла метрах в тридцати левее, не выпячиваясь, и он просматривал выход на тротуар, не допуская, что Зверев пропустит иглометателя внутрь дома. Тот же спокойно вбежал в первый подъезд слева, распахнул едва прихваченную дверь нежилой квартиры, которых было в доме больше половины, вырвал оконную раму и выпрыгнул на тротуар Лиговки. И исчез.

— Юра, ты что наделал?

— Упустил преступника.

— Почему? А ты что? Куда смотрел, Фролов? Ты же опытный человек! Вы зачем в столовку приперлись?

— Да не причитай ты, — прервал трагический монолог своего помощника Зверев. Он был явно озабочен, но не растерян. Все, что ни делается, — к лучшему. Это явно не бомж. Здоровый, координированный. Ушел совершенно грамотно. Тем более что у него был помощник. Или тот, к кому он приходил сюда. Кто-то выключил свет. Кто-то отсек Фролова. — Расскажи-ка, как тебя положили.

— Захват, подсечка, рука за спину, лицом вниз. Потом Юра заорал: «Свет, свет!» Свет загорелся, а около меня уже никого. Бомжи вдоль стен. Повар в окошке, отравитель где-то далеко…

— А теперь скажи: когда тебе руку ломали, лицо сообщника этого невидимого рядом было. Недолго, но было. Запах был от него? Перегар? Вонь от немытого тела? Ты же помнишь, как в очереди от них пахло…

— Никакого запаха не было. А ломали меня правильно и умело.

— Где сейчас бомжи?

— Как где? Разбрелись. Им теперь и бульон не в радость. На каждом мелочь какая-нибудь да есть.

— Вот тут мы и оплошали. Не нужно было их выпускать. Выстроить и обнюхать.

— Тебе, Юра, прогул на пользу не пошел, — подвел итог Вакулин. — Слабо ты сегодня выступаешь. Непрофессионально. Иллюзии поддался. Подумал, что бывшего человека ты легко и непринужденно проводишь в автомобиль.

— Товарищ старший лейтенант, заткни пасть! Он такой же бомж, как ты артист балета. Хотя про тебя я не могу сказать определенно. Ты ко всему имеешь равновеликие возможности. И вообще, почему мы при подследственном выясняем отношения?

— Нет, ничего, я и не слушаю вовсе.

— Ты лучше скажи, тот это человек? Ты уверен?

— Тот.

— Уверен?

— Смотри. Вот водитель в «икарусе» тоже был уверен.

— В каком «икарусе»?

— В том, который взорвали сегодня.

— Что, будем дискутировать или поедем?

— Поедем, товарищ Фролов. Повезем гражданина Пуляева в морг.

— Не рано?

— Вовсе нет. Там от одного человека голова осталась. То есть лицо. С характерными признаками. Пусть его и посмотрит.

— Я трупов боюсь.

— Да никакого трупа и нет почти. Так. Останки бренной плоти. Но посмотреть необходимо. Давай, Фролов. А сюда мы еще вернемся. Попозже и в расширенном составе. «Соломинка»… Суп с булкой. Ну-ну.

Только никакого трупа, никакой головы на месте уже не оказалось.

— Только что было все! И голова, и кишки, и ручонки… И еще кое-что. Как положено. В мешке с биркой…

— Ты поищи. Не волнуйся. Может, переложили куда? — с надеждой попросил распорядителя Фролов. — У товарищей спроси.

— Не было сегодня никаких товарищей.

— А скольких привозили сегодня?

— До этого троих. После — никого.

— Так что же? Укатилась голова, что ли? Упрыгала?

— Не понимаю ничего.

— Ты найди нам голову, дружок, найди…

— Если вам все равно какую, то я сейчас.

— Ты нам нашу найди. Из автобуса.

— Нет ее. Как не было.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Давайте спирта выпьем. Там, в дежурке.

— Может, ты ее в дежурку унес?

— Да не знаю я, где она! Не знаю! Арестуйте меня, что ли.

— Зачем? Ты нам на свободе нужен. — И Фролов пошел к выходу.

Кафель белый на стенах, коричневый на полу. Пол чистый, моется часто из шланга, холодно. Святое дело — трупы, а за дверью? Во дворике автомобиль, в нем Пуляев.

— Поедем, дружок. Поедем, братка.

— Куда?

— Пока назад, в камеру. А там видно будет.

— А опознание?

— Повременим, — ласково посмотрел на подследственного Зверев, для которого сегодняшний день складывался не очень удачно. — Ты как, на условия содержания жалобы имеешь?

— Нет жалоб, гражданин начальник.

— В камере много народу?

— Достаточное количество.

— Ну, для начала переведем тебя в одиночку. Есть одна свободная. А потом и делом можно заняться. То есть не можно, а нужно.

— Не понимаю я вас, гражданин начальник.

— Его мудрено понять, — подтвердил Вакулин. — Тебя, Пуляев, нужно в спецмашине возить, с конвоем. А ты как свободный человек. В «Жигулях». Чуть ли не в задержаниях участвуешь.

— А мне зачтется?

— А все от тебя и зависит. Ладно. Повременим в камеру. Вон скверик хороший. Посидим, пива выпьем.

— Мне на работу пора, — воспротивился Вакулин.

— Ну и езжай. Троллейбусом. А мы пива попьем.

— Кончай придуриваться, Юра. Давай в контору, Фролов.

— Давать, Юрий Иванович?

— Ладно. В следующий раз пиво. Когда иглометателя возьмем. Поехали.

Рассказ Пуляева о себе на допросе

— Вы умеете играть на треугольнике? Я думаю, что нет. Хотя, казалось бы, это так просто. Бей себе палочкой — и тили-тили-бом. Кажется, что это даже легче, чем играть на барабанах и прочей дребедени. И вообще, в треугольник бьет сам барабанщик. А если тот занят? Любой из свободных музыкантов. На то это и симфонический оркестр, что в нем всякой твари по паре, вернее, по дюжине. Совершенно справедливо. И я так думал, как и всякий нормальный человек, получивший в детстве полтора года образования на клавишах. Клавиши, клавиши, это вам не три струны, особенно если речь идет о фортепиано. Потом и струны были мною освоены в объеме тех же полутора лет. Все было — и струны, и руны, и костерок, и вся прочая бестолковка в порядке самосовершенствования. «Клены выкрасили город». Как у всех и везде. В общем, жизнь моя никому не интересна, кроме вас, так как она совершенно обычна. В ней любопытны две вещи, относящиеся к данному повествованию. Можно ведь допрос назвать повествованием? Игра на треугольнике и моя уникальная игра. Как бы это поточней? Знаете, были при большевиках такие настольные игры… Вы вообще в «Детском мире» когда-нибудь бывали? Впрочем, это не важно. Футбол на пружинках, викторины разные. Ну вот. Я достиг величайшего мастерства в хоккее на столе. Это происходило так. Покупалась такая большая коробка, а в ней целое великолепие. Рычаги, табло, шайба, красные, белые. Тут реакция нужна, сметка, воля к победе. Как и во всяком профессиональном спорте. Вы мне головой киваете, а сами думаете: ну что ты плетешь, дядя? Начал с треугольников, с барабанов, а кончил детским садом. Дураков в, уголовке нет. Минуточку терпения. В этот хоккей, а настоящих коньков я в жизни не надевал, так вот, в эту игру я выучился играть в совершенстве в одном учреждении. Работали мы тогда не спеша, восьмерки катились, купоны падали, начальство отчитывалось. Я человек, как вы успели заметить, некурящий. Вместо перекура и в другое подходящее время все за пинг-понг. Вспотеешь. Потом в бюро. Там женщины носами вертят. И вот однажды, в паломничестве по фабрике, я оказался в красном уголке. И обнаружил там целую гору этих коробок, предназначавшихся для пансионата. Там детей было полно. Ну и одну коробку мы взяли взаймы и поставили в тихой комнате у одного мужика. Он там бумажки писал, а мы с товарищем совершенствовались. Дело это азартное, и вскоре мы стали играть вдвоем и втроем, навылет, а через месяц у нас была высшая лига, первая, класс «Б». Ну совершенно вся контора рубилась в шайбу. Понятно, что от такой нагрузки в игре лопались пружинки, болтики отваливались. Но рядом был инструментальный цех, и это дело мы быстро решили. Понятно, и коробок у нас стало намного больше. И у меня оказались уникальные способности к этой игре. За матерные слова удаляли с поля игрока. Снимали пластмассовый аналог. Но я умудрялся и пустым штырьком забивать.

Эта зараза перешагнула заводскую территорию, и скоро мы стали разыгрывать чемпионат города. А так как больше нигде подобных турниров не проводилось, кроме Швеции, где коробки большие и игроки в локоть ростом, я по телевизору видел, то мы решили устроить международный турнир. Написали письмо шведскому министру спорта и отправили в Стокгольм. А письмо вышло подробное, мы все приложили: список участников, заявочную ведомость, и закономерно спрашивали, где и когда можно встретиться со шведскими товарищами. Мы тогда были в жуткой эйфории и совершенно не задумывались о последствиях. Человек восемь нас было из оборонного учреждения. Естественно, дальше местной власти наше письмо не пошло. И начался шмон. Наш директор нас всех в кабинет вызвал, посмотрел, посмотрел, да как заорет… До сих пор орет, наверное. А что в «почтовом ящике» было, я уж промолчу. Полный разгром. В завершение большая группа спорторганизаторов угодила в трезвяк. А что я? Мне как раз этот городок надоел до смерти. Тем более что все смотрят как на зверя. Как на чудовище. Ведь чемпионом-то многократным и бессменным был я. Явная умственная неполноценность. Ну, устроился я в другом городе в общежитии и стал ждать. Судьба не могла меня бросить вот так просто с алиментами и пачкой грамот. Был там у нас один. Так себе игрочишка. Но он таскал из спорткомитета грамоты и переходящие кубки. Все как надо. Печати, подписи, гравировки. Ну, кубки я вернул на место. Грамоты со мной. Могу показать, если нужно.

Ну, теперь треугольник. Я по общественно-экономическому состоянию был тогда служащим. Впрочем, как и теперь. Пока кассу не разбомбил. И в вашем городе жил в общежитии при фабрике, я говорил при какой. Уволен по сокращению штатов, значит, общежитие мое. Жди расселения или ордера. Развесил я в комнате грамоты. Там сказано про хоккей. А что на столе — не сказано. Все меня здесь уважают. А играть я отказываюсь. Даже в волейбол на пляже. Чтобы не растаял нимб. Человек я холостой и, естественно, имею потребности. Тогда домики были заводские. В лесу. Платишь два рубля и два дня живешь. На всем готовом. Пайка три раза в день. Буфет был. Речка рядом. Танцы, лабухи. Свои, фабричные. Я на танцплощадке с Вероникой. Обнимаемся, тремся. И тут меня позвала судьба. Она меня всегда зовет в самое неподходящее время. Я подошел к оркестру и говорю: «Дайте, мужики, бубен. Играть хочу». Они дают. А бубен-то инструмент не простой. Умения требует. Но люди вокруг, естественно, ничего не понимают, и большинство лабухов тоже. Но главный по музыке понял. «Возьми лучше вот это». И подает маракасы, ну, шарики такие на палочках, а в них песок или другое что, лишь бы шуршали и побрякивали. И стал я трещать, ритмы разные выводить и так увлекся, что про Веронику забыл. Так и стучал весь вечер. «Хорошо лабал», — сказал потом маэстро, а я когда махал своим инструментом, бил им по левой ладони, ни о чем, кроме музыки, не думал. И вот стою я весь в поту, рука отваливается, ладонь кровоточит. И маэстро говорит:

«Слушай, мне человек нужен. Ну такой, как ты. Играть не умеешь, а музыку любишь. Я тут у вас подхалтуривал, а на самом деле в симфоническом оркестре работаю. Так вот. Нас сейчас поделили на маленькие оркестрики и послали на заработки. Хозрасчетную модель оправдывать. Я там на ударных, но не справляюсь, не успеваю, потому что еще на клавишах, там, где они есть. И иногда на трубе. А если бы у меня подмастерье был, то все бы тики-таки и тариф оформили».

«Какой тариф, дядя? Я год с небольшим на зубатом учился, еще струны подергать, да потрещать».

«Это хорошо, что ты как музыкант грамотен. Ты будешь на треугольнике играть изредка или там бить в литавр, а когда и на клавишах, самое простое. А вот бубен ни-ни. Это инструмент сложный».

…Понимаете, гражданин начальник, что со мной произошло? Вот оно!

«А когда я стучать буду, ты будешь придавать шарм оркестру. Когда нужно будет, звякнешь, а еще когда стукнешь. Соглашайся. Едем в Сибирь, по селам. Жить будем — во! Распрекрасно. Только нужно тебя главному показать. Я за тебя поручусь, а ты молчи, не говори ничего. В крайнем случае скажешь, сладенько так, что музыку разумеешь. А он добрый и усталый от нас всех. Он проверять тебя не станет. А я тебя учить буду, и люди у нас хорошие».

«А как же работа, фабрика?»

«А это мы уладим. Мы уедем, а райком поможет. Через отдел культуры, а потом все спишется».

…Ну, я, как это говорится, хлебнул кваску и согласился. Прямо после танцев и уехали.

…Оркестрик наш был таков: два контрабаса, вторая скрипка — все первые уехали в Самарканд, — потом валторна, гобой, флейта. Только не простая флейта, а пикколо. И мы с мастером. Никогда этого не забуду.

Вот я сижу в зале, а они настраивают свои инструменты. И цапаются. Они всегда цапались. Два контрабаса, а почему два и зачем, толстячки такие, кругляши и тихие бытовые пьяницы. Скрипка эта вторая, ставшая первой и единственной. Она всех и «грызла». Но слов из песни не выкинешь. Валторна. Милейший и культурный человек. Худой и длинный. Гобой — не понять что. Загадка. Хищная вещь века. Так. И флейта-пикколо… Ну зачем ей была нужна эта музыка? Ее бы во дворец, к королю Артуру. А уж ума-то, ума! И вы уже догадались, что все здесь вокруг флейты и завертелось. И я тоже. У меня же преимущество. Во-первых, я всех моложе. Во-вторых, зачем им огласка? А я постучал, позвенел и через месяц опять на фабрике. А им же опять друг друга грызть и совращать.

Ну, нужно сказать о том, что слухи о прошлой бедности наших сел и деревень были несколько преувеличены. Кушали от пуза. Это сейчас командармы экономики всех нас под один нож со скотиной пустили. А тогда другого ничего не было, но кушали от пуза. А может, это для нас тут последнее выставляли. Трудно сказать. Хлебного вина без излишеств, но всегда. Это по тем временам было уже кое-что. Так. Ну, пора о треугольнике. Мы с мастером репетировали вдвоем. Он весь репертуар помнил наизусть, и вскоре я уже без помаргиваний и жестов бил в литавры и тарелки, тряс и стучал. И естественно, по треугольнику. Красивый инструмент. Я оказался прирожденным треугольщиком. А к середине гастролей уже и барабаном баловался. Короче, вреда от меня было мало, а польза изрядная. Ну, понятно, была и лажа. Как без этого? А главное, приспособили меня к конферансу. Выдали артистический костюм, и я объявлял: «Танеев. „Канцона“». Или там еще: «Римский-Корсаков. „Каприччио“». Или даже с двумя «р». Не помню сейчас. Голос у меня от природы неплохой, а наглости и вальяжности могу допустить сколько угодно. Вот объявил — и за кулисы. А там потихонечку назад. К мастеру. И по треугольнику. И по литаврам. И слава Богу, что главный никогда не узнает о наших аранжировках.

Одна беда. Флейточка наша была из хорошей семьи. Вернется с гастролей — и в родовую квартиру. Паркет, окна просторные, папа в кабинете, прочая семья в других комнатах. А за этот месяц наши отношения с флейточкой уже дошли до вопроса вступления в дозволенные законом. Это как? Мне из общежития блевотного на паркет? Здравствуйте. Вот я, игрок на треугольнике, чемпион по хоккею на столе. Флейточке этого было не понять вовсе. А мне и понимать нечего. Не их я поля ягода. Или не с их поля. Как оно культурней, я и не знаю. Можно, конечно, и квартиру снять. Вить гнездышко. Ну, что я за тварь такая? И до того я стал переживать, что погнал лажу сплошняком. Ударю не там, потрещу не так. Вместо «Юморески» Дворжака объявлю «Марш» из «Аиды» Верди. Тут еще гобой стал меня оттирать… Она не хочет. Он злобствует, я лажаю, мастер, глядя на все это, запил. Музыка вразнос. И такой разнос и разнобой, что даже зрители догадались. Это как же надо играть, чтобы зритель фальшь почувствовал?

Но гастроли, слава Богу, шли к концу. Предстоял последний концерт в районном центре. А там музшкола была. Так что ожидала нас стыдоба. Собрались мы перед концертом и договорились. Потом хоть ножами друг друга резать, но чтобы концерт был на уровне. Ну, договор дороже денег. Отгладили мы костюмы, я треугольник пастой начистил, все блестит, тарелки тоже. Мастер смотрел на все это великолепие, смотрел, махнул рукой, но пить не стал. Уговор. И все шло как надо. Даже валторна не подкачала. А она, по-честному, бездарь. Заливались все, как на Страшном суде. И тут я объявляю: «Шопен — „Прелюдия“».

Там вообще одно фано. Ну, еще чуть-чуть скрипочки. Но мы из нее конфетку сделали. Мастер на зубатом. Оба контрабаса, гобой, флейточка, а это уже перебор. Так что валторна отдыхала и слушала. Я там ничего на своем железе не должен был делать. Но не утерпел. Флейточка пошла, и я так потихонечку вступил. И так оно забористо получилось, что надо было нам два такта вести, а мы восемь. И случилась полная гармония. Тут занавес, бис, флейточка в углу плачет, мастер плачет: «Ни на какую фабрику не отпущу, будешь, скотина, теперь при филармонии». Ну, потом, понятно, прием в райисполкоме, потом банкет в гостинице.

А дальше — больше. Ночью гобой, а он по совместительству у нас бухгалтер, проиграл все наши деньги, вернее, все, что остались, а он их частями отсылал в филармонию, но все равно много денег, за треть поездки, проиграл на бильярде. С горя. Ну чего там? Тысячи четыре «зеленых». Эко дело. Только он еще и повеситься решил. И почти преуспел. Вытащили его, однако, из петли. А если бы не вытащили, оплошали, то всем бы освобождение. Сам проиграл, сам себя наказал. А теперь вот жив. Надо выручать. А уже билеты на самолет. Всем домой хочется. Ну что такого? Скинуться можно. Так ведь где гарантия, что он опять в петлю не прыгнет. Или бритвой по горлу. Тоже удачно можно попасть.

Я всякие уродства видел. Контрабасы пыхтят, на самолет собираются. Все добро наше уже на аэродром уехало, за исключением самых любимых инструментов. Мы навели справки. Бильярдист этот — известная бестия. Денег не вернуть. Ну что тут поделаешь? Мастер говорит: «Он здешний. Пошли к нему домой, объясним, что деньги казенные. А нет, так за горло». Ох. Ну, пошли. Мастер, я и флейточка. «Я его разжалоблю. Это же отчасти из-за меня».

Ну, пошли мы. Квартира богатая. Один живет. Выслушал, посмеялся. Осмотрел нас. «Ну что у вас попросить? Вы же ребята нищие. Вот если бабу оставите со мной на час, так и быть. Отдам. Это уж сами должны понимать».

Мастер его сразу душить хотел. Но тут мне повезло, и, видимо, последний раз в жизни.

«А давай сыграем на все. Если ты выиграешь, баба твоя, — а тут флейточка аж серой стала, а мастер опять взвился, — а если нет, все до копейки назад и три шампанского. Вон тех, что за стеклом стоят».

«Ты понимаешь, мужик, на треугольнике я с тобой соревноваться не буду. Тут ты гениален. На бильярде — смешно. Я в Подольске второй кий держал по всей державе. А вот не хочешь ли вот в такую игру?» — И снимает со шкафа… Что? Ага…

Ну конечно, настольный хоккей. Флейточка покраснела, мастер завыл. Я пиджак снимаю. Ну откуда он может знать? Но и опасаюсь. Он ведь должен всякие полеты снаряда спортивного на три хода вперед высчитывать. Профи.

«А откуда у тебя это?» — невинно спрашиваю.

«Да вот, вместо выигрыша взял, — смеется, — ну, или играешь, или скатертью дорожка. Только без бабы. Она тут останется. А денежки вот они», — столешницу открыл и показал.

«Так, — говорю, — играем пять минут и без разминки. Заводи будильник».

«Зачем будильник? Электронный секундомер в часах. С зуммером». — И он завел. Главное в этой игре — спокойствие и броски крайними нападающими с ходу. Одолел он меня. Почти. Пока я к этой поляне привыкал, получил шесть штук, а забил три. А времени осталось — минута с небольшим. Компания моя сидит, ну смерть и то краше. Мастер нож перочинный в кармане раскрывает. Но у игрока-то наверняка ствол припрятан. Тут я постиг эту коробку, а счет уже десять — шесть. Глянул я еще раз на флейточку, мастеру подмигнул и говорю игроку: «Беру тайм-аут. Останови секундомер». — «Имеешь право», — отвечает. И остановил. Тут я куражиться начал. Приседать, кисти рук разминать. Узнал, сколько секунд до сирены, — и началось. Я мог сразу штук двенадцать забить — и дело кончено, но мне все мало. Секундомер в мозгах тикает, рука не дрожит, довел дело до равного счета, потом специально пропустил, и вместе с сиреной вкатил шайбу, да так, что сбоку подбросил, а центровым головой — и в самую девятку. Мастер привстал, флейточка ополоумела, а игрок говори?: «Я от дополнительного времени отказываюсь, ты чемпион». И деньги, все до рублика, отдает.

Когда мы уже из дома вышли, он меня в сторону отводит и говорит: «Мужик, ты же цены себе не знаешь. Ты же игрок. Давай я тебе уроки буду давать на бильярде, и мы поедем по державе. Страшные бабки будем иметь. Я же доподлинно знаю». Я вздохнул, крякнул и отказался. Потом он нас догоняет, кричит: «Шампанское забыли!». Да ну его к черту, это шампанское.

На этом у нас с флейточкой все и закончилось. Вернулся я на фабрику, забрал вещи свои, грамоты, книжку трудовую. Там уже в кадрах благодарственное письмо лежит из отдела культуры. Я и его забрал.

Я теперь в Астрахань собрался. Говорят, там хорошо. Рыба есть еще и то ли префект, то ли парторг справедливый. Ну отчего бы мне не поехать в Астрахань? А мастер теперь в Питере, на улице лабает. У канала Грибоедова. Надо как-нибудь заглянуть. Заказать песенку.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5