Леонид Могилёв: «Созвездие мертвеца»

Авантюрный роман. Провинциальный учитель французского находит неизвестные тексты Нострадамуса. Его шестнадцатилетняя ученица хочет секса и тайных знаний. Древние пророчества рулят судьбами современной России. Кремль в панике и бешенстве. Должны быть уничтожены все, причастные к тайне.

Жить надо на краю империи. Или на Мурмане, или на Шикотане, или в пустыне азиатской. Чтобы жизнь чувствовать. И чтобы народ по стране циркулировал. Магистраль ведь не от дурного глаза придумали. Идея должна быть. А русский человек, если нет войны, стройки послевоенной или другой разрухи, загнивает, и тогда -делай с ним что хочешь.

ВНИМАНИЕ! UWAGA! Настоятельно рекомендую прочесть после «Клона», «Созвездие Мертвеца», именно так. Вторая книга является логическим продолжением событий, хотя сюжетные линии и главые герои в них не пересекаются.

Хватает ли краткой аннотации о книге для пробуждения сильного интереса к ее приобретению?  Обычно я, привык пробежать взглядом по строчкам, постоять у прилавка минут десять, вчитываясь в наугад раскрытые страницы. Это помогает понять, интересна ли книга, и будет ли удовольствие в чтении ее.

Естественно, что работники онлайн-магазинов не в состоянии вычитывать каждую книгу, да и консультанты обыкновенного книжного магазина вряд ли смогут долго и содержательно рассказывать о сюжете выбранной вами книги.

Я же, не стану пересказывать все хитросплетения сюжета, не хочу портить удовольствие и забегать вперед, рассеивая ваш собственный интерес. Поэтому, кроме официальной аннотации, выдранной со страниц технических данных, приведу несколько отрывков. Фрагменты эти хоть и приоткрывают сюжет, но полной ясности в него не внесут. «Пролистайте» страницы книг Леонида Могилева на нашем сайте!

cтр. 3-8

Я задремал. Вечером поздним, но не ночью еще, когда не нужно и опасно спать, сон этот зыбкий следовало отгонять, а я не остерегся, допустил до себя морок, хлебнул приворотного зелья…

Ничего, собственно говоря, и не снилось. Так, пустяки. Солнечный берег реки в Провансе, луга и тучные коровы, пасущиеся на них. Видеоряд этот для меня вроде бы совершенно обычен как для преподавателя французского языка в провинциальной школе. Да вот только никакая Франция мне не снилась уже лет двадцать…

Городок наш не на слуху. Таких в России неопределенно много. Казалось бы, что значит «много»? Легко пересчитать, внести в реестры и атласы. Но, во-первых, что это за страна такая Россия, и где ее естественные границы? В каких временах и на каких меридианах? А во-вторых, статус нашего городка неопределенный. Он находится на стыке трех районов. Население вроде бы достаточное для статуса городского, а вроде бы и нет. Так что и во всех трех районах городок побывал, превращаясь в поселок городского типа, воскресая и вновь попадая в реестры и атласы. Имя же свое менял ровно семь раз. Многие вожди и отцы-командиры имели честь быть увековечены в названиях городских улиц, площадей и набережной. Время вновь отмывало вывески и указатели, но прежние имена возвратились на стены домов не все. Так и живем, как в плацкартном вагоне, где на каждой полке свой исторический персонаж. У нас была великая эпоха…

Я говорю «наш», поскольку себя вне городка этого не мыслю. Тем более что под крылом ВПК он на моих глазах стремительно расстроился и прирос новыми кварталами. Попав сюда по распределению и мечтая вернуться в свой Питер, более не бывал в нем вовсе. А прошло ведь уже двадцать лет. А казалось бы — автобусом до райцентра, потом поездом, всего лишь пара суток — и вот он, город Санкт-Петербург. И пропади она пропадом, задолженность по зарплате. И крыша была бы над головой, и стартовый капитал для приобретения минимальной потребительской корзины. Но нам другое суждено…

…Я очнулся после полуночи. Мне предстояла еще работа в эту ночь. Тонкая стопка рефератов, которые требовалось к завтрашнему утру прочесть. Но прежде совершенно необходимо было выпить чаю.

Квартира моя однокомнатная, окнами на реку. Берег крутой, на противоположном берегу поле. Сейчас оно бело, поскольку середина января значится на календарях, и старый Новый год встречен уже. Это печально. Елка разобрана и вынесена, гости давно встали из-за стола и отправились по домам. Последние визиты нанесены, и год долгий и, очевидно, еще более несуразный, чем прошлый, угодливо заглядывает в окна. Окно кухни выходит во двор. Там песочница детская и скамейка. Еще росло дерево-тополь, но во времена борьбы с былыми символами и его спилили. Пух этот советский, по весне, был для кого-то непереносим. Мысленно блуждать по городку и его ближним и дальним окрестностям — не лучшее времяпрепровождение. Выйди за дверь, спустись на улицу — и с Богом. То ли дело Прованс…

…Но чайник уже обозначил пределы ближнего времени. Уже запотело окно — так долго кипела вода, и кипяток достиг чайных окатышей в большой чашке. Я закрываю ее блюдцем и оставляю на время.

Рефераты эти вне программы. Факультатив-с. Не хочешь — не пиши. Но семь душ все же набралось. Это просто удивительно, но в поколении, выбравшем пепси, оказались уклонисты.

Темы для рефератов свободные. Французская поэзия двадцатого века. Оказывается, была и такая. И что же мы имеем? Традиции и новаторство Гийома Аполлинера.

Реализм в поэзии Арагона. Поль Элюар. Герметизм в творчестве Рене Шара. Это уже слишком. Это и я знаю не очень. Это никуда не годится. И кто же сие сотворил? Естественно, мадемуазель Сойкина. Ребенок чудный и прекрасный.

Чай мой дозревает. Герметизм Рене Шара в изложении Ани Сойкиной мне не постичь без хлебного вина. Праздники тем и хороши, что остается некоторый запас. Покуда длятся перемещения местной интеллигенции из квартиры в квартиру, нужно держать в холодильнике початую банку консервированных огурчиков и граммов триста краковской колбасы. Есть задержка заработной платы или нет ее.

Ритуал совершен, и можно читать. «В отличие от Сен-Жон Перса и Пьер-Жана Жува Рене Шару чужды эпические интонации и поэзия укрупненных эпических форм…» Аня Сойкина в своем безумии остается добросовестной до предела. Она наверняка ездила в райцентр, перерыла подшивки журналов и… ничего не нашла. Но на каникулах она была в центре областном. Там библиотека старая и богатая. А фонд периодики пополняется даже сейчас. Она что-нибудь и из столиц выписала. Я учил ее языку, это единственное, что я умею делать. А она полюбила Францию. Я виноват перед всеми. Нужно любить пенек от тополя возле песочницы, куда никакие дети уже не заглядывают. Там песка нет. Францию любить не нужно. «Умер Рембо, и любовь продается с лотка…»

«У Шара весьма значительны перемены, происходящие рядом: течение времен года, смена тени и света, узоры мха на камне, траектория полета птицы. Он рассуждает о понимании мира на языке сложной зашифрованной метафоры. Так каков же этот код?»

Прежде чем продолжить чтение реферата, я беру табурет, отыскиваю на антресоли подшивку «Иностранной литературы» за давний год.

Она перебирала дешевые иллюстрированные журналы.

Он говорил,
Как убивают хищника,
Или жалость.
Пальцами он коснулся
Другого берега,
Но небо опрокинулось так внезапно,
Что срезало голову орлу,
Сидящему на скале.

Я читаю комментарий к подборке, потом еще одну статью в монографии. Девочка, похоже, не списывала. Возможно, это какая-то книга, не попадавшаяся мне. Но Аня Сойкина необычайно талантливая девица, и ей не место в нашем городке. Ей нужно в хороший университет.

«Странная аналогичная ситуативность применительно к состояниям». Ну, про «поющий рот в ошейнике» мы знаем. Два параллельных русла.., В одном ряды усложненных метафор, многие из которых являются, по сути, усложненными головоломками, в другом — цепочка мудрых наблюдений…

Я провел за чтением всю ночь. Я спорил со своей ученицей и соглашался с ней. Потом я забылся тяжелым предутренним сном без сновидений, так и не прикоснувшись к остальным работам. А наутро, почувствовав себя совершенно больным, остался дома.

Я давным давно не включал говорящего ящика. Теперь время его пришло. Остановившись на кабельном канале, где бесконечная песнь песен, вступил в контакт еще с одним чудом техники — телефоном. День сегодня был простеньким. Две пары утром, одна после обеда и тот самый факультатив вечером. В последнее время я стал довольно часто уклоняться от общественно полезного труда, и был в этом не одинок.

Сергей Желинин

Вначале было слово. Не слово даже, а некая вибрация воздуха — сотрясение, фантом, мираж и иллюзия. Звуки складывались в слоги, слова какие-то неразборчивые, смысла которых понять было невозможно. Было и другое, нечто ближе и отчетливее. Постанывание и переворачивание с боку на бок. Наконец он различил целое слово, от первой до последней буквы, и слово это было злым и непристойным. Желнин веки поднять был не в силах, просто лежал, слушал. Большие голоса пришли откуда-то издалека, из-за дверей, а то, что есть где-то рядом двери и, наверное, за ними коридор, чувствовал интуитивно. Вот сейчас откроет глаза, встанет, оденется и отправится домой, на улицу Маршала Ватутина, дом сорок семь, квартира тринадцать, второй подъезд, первый этаж, налево… Вот и дверь открылась, пришел свет, люди вошли, важные, ступающие по половицам тяжело и уверенно, и запахло чем-то резким. Желнин очнулся…

Палата серая, на шесть человек, слева от него окно и на нем снизу красное суконное одеяло — неизбежный сквозняк проникает сквозь щели внутрь помещения, что совсем нехорошо. А еще более нехорошо, что лежит Желнин здесь, в казенном заведении, а не в своей квартире или другой, приятной и знакомой. Четыре места заняты, пятый постоялец въезжает сейчас на хромированной каталке, в окружении умелого и веселого персонала. Номера пятого, что еще не пришел в себя, снимают и тщательно укладывают на койку в противоположном углу. Желнин пока воспринимает окружающее лишь количественно-пространственно. Братья по несчастью на своих лежанках и персонал. Он снова закрывает глаза и неожиданно вновь засыпает. Дурь наркозная, тончайшая пыль в коридоре иного свойства, сон и забытье…

стр. 99-107

Сойкин рассказывает Ане, как он нашел тексты

Знать бы, что из этого всего выйдет, обошел бы этот замок за сто верст, бой бы принял, в штрафбат ушел, хотя никаких штрафбатов нет уже в помине. Но сделанного не воротишь. Не бери чужого, будь то трофей или золотая чушка на дороге.

Это происходило тогда, когда в Тирасполе штурмовали румыны горсовет. На нашем берегу реки тишь да благодать. Мы вышли к замку в местечке Замшелово в пять утра. У меня в группе было одиннадцать человек. Это как бы и не разведка была, а так. Второй эшелон, осмотр местности.

Была здесь воинская часть, а при ней заводик один, шуточный. За оборудованием с него нас и послали. А я по этим станкам едва ли не последний в стране знаток.

Протока, пруд, канал. Замок весь был окружен водными преградами. Ближайшая опушка в полукилометре. От нее до ворот замка ровное место. Идеальные условия для стрельбы. Но разведчики клялись, что место чистое. По крайней мере два часа назад здесь не было никого. Я послал двух человек вперед. Они ушли. Когда я увидел условный сигнал, тряпку красную на штык-ноже, послал еще двоих. Так все мы перебрались в замок. Через канал по мостику подорванному, но устоявшему. Я как воспрянул. Снова себя при цели почувствовал.

Замок этот небольшой, словно игрушечный. Башенки, лесенки, подвал чистый, лабиринт какой-то, как для игры. У нас был миноискатель, и первые несколько часов ушли на обретение спокойствия. Хранились здесь украденные или ворованные предметы искусства. Остались уложенные в ящики картины, книги, но не запакованные. Уходили они в спешке. Но немного всего осталось. Коньяка французского не было, но местной водки ящик, яиц свежих ведро в погребе, сало, картошка, баночки какие-то с консервами. Обычный джентльменский набор. Я выставил посты, и мы сели ужинать. Прежде ванну принимали. В замке было две ванных комнаты и котел на угле. Протопили, отмылись, переоделись в чистые рубахи… Утром нам нужно было сдать объект в другие руки и двигаться дальше. Командиром я стал по недоразумению. Бардак у нас вечен. Потерялись отцы-командиры. Меня и назначили по рации. А я и не в обиде.

Ночью я встал посты проверить. Канонада за рекой не умолкала, фронт рядом, расслабляться нельзя. Потом воды попил, и тут-то все и случилось. В комнате, где я спал один, на правах начальника, никакой мебели, за исключением тахты сказочной и двух стульев. Картины со стен сняты и унесены. Подсвечник на полу валялся. Я утром побриться решил, и непременно у себя в апартаментах. Не люблю, когда мне при этом занятии мешают, а зеркало свое накануне разбил. Хорошее было зеркальце, дареное. Да и примета нехорошая. И я отправился слоняться по замку, по тем комнатам, где не было никого, чтобы зеркало найти. Из ванных все бритвенные и туалетные принадлежности унесены. Ничего путного не обнаружив, кроме антикварных часов с боем, остановившихся, и подшивок газет, я было отправился к себе, но вдруг отражение свое на стене увидел. Передвигался я с фонариком, и вот огонек словно бы ответный увидел. Днем этого зеркала я не заметил. На уровне лица, слева от камина, в большой зале. Рамка дубовая, мореная, покрытая лаком. Я стал снимать его со стены, но не тут-то было. Оказалось, что оно прикручено декоративными болтами. Но до того оно мне понравилось, круглое, сантиметров пятнадцать в диаметре, что решил я его взять. Это и будет мой трофей. Был у меня нож, с двенадцатью лезвиями, и на нем отверточка. Отличная немецкая сталь. И стал я шурупы откручивать. Они прикипели. Наконец один подался. Длинный, бронзовый…

Последний покинул свое законное место минут через двадцать. Я просунул отвертку между стеной и рамкой, но рамка не поддавалась. То ли приклеена, то ли на цемент посажена. Тогда я самое широкое лезвие открыл и попробовал снять рамку. Не вышло снова. Я стал всю эту конструкцию поворачивать сначала по часовой стрелке, потом против, чтобы хоть так сдернуть. И дело пошло.

— Что ты тут, командир, шарашишься? — Это Ко-лыванов пошел до ветру.

— Ты что же не в туалет? Поживи хоть день как человек.

— Мне как собаке привычней. Воздуха мне тут мало. Зеркальце, что ли, облюбовал?

— Да свое разбил. А это смотри какое.

— Знатное. А чего? Не снимается?

— Да снял почти.

Зеркальце поворачивалось на оси, и я уяснил, что оно посажено еще на один болт. Осевой.

— Водки не выпьем? Там много еще осталось.

— Давай, по чуть-чуть. Колыванов нацедил по полстакана.

— Ну, будем.

— Угу.

— Ну как?

— Пошло, пошло.

— Ну и я пошел.

И хорошо, что пошел. Потому что за зеркальцем оказалась дверка. Обратная сторона рамки была цельно-бронзовая, и к ней припаяна шпилька с резьбой, сантиметра два длиной. Тонкая работа, а гнездо под шпильку оказалось в стальной дверке. В дверке скважина замочная. Сейфик, заподлицо со стеной. Дверка в диаметр рамки.

Ключи от всех помещений уцелели. Связка торчала в одной из дверных скважин. Я не поленился принести ее и поискать подходящий. Но ничего у меня не получилось, ffe было там такого ключа. Бросить бы это дело. Ну что там могло быть? Золотые монеты, царские десятки или дублоны какие-нибудь. Подобные находки полагалось сдавать командиру подразделения по акту.

Пыль времен лучше всякого цемента держала рамку. Ее очень давно не снимали со стены.

В хозяйственной постройке я нашел не что иное, как ручную дрель, с набором сверел, вполне пристойным. Вот о таких вещах нужно и можно сожалеть. Вообще много инструмента осталось в замке. Ведь и хозяйство большое. Котел, приспособления всякие, мост подъемный, наверняка действовавший до недавнего времени.

Никаких дублонов там не оказалось. Шкатулка деревянная, очень красивая. А в ней те самые тексты.

Бумага старая, источившаяся от времени. Мелким шрифтом набрано, на пишущей машинке, по-французски, с подписями и исходящими номерами.

— И что это есть?

— Грамоты какие-то. На латыни, что ли. Похоже на французский. Думаю, в штабе они ни к чему. Доберемся до дому, сдам в Университет. Или в Эрмитаж.

— Коробочка-то знатная. Давай меняться, командир?

— А вот коробочку никому не отдам. И вообще, вон посыльный из штаба. Водную преграду преодолевает. Готовиться всем к построению.

Мы ушли дальше, по этому же берегу, в другой населенный пункт. Днем в замок вошел взвод ОМОНа, возвращавшийся после отдыха. Но семнадцатое января того года я запомню хорошо. В полночь я отвечал на вопросы в штабе. Потому что взвод тот, в Замшелово, был перебит полностью.

— То есть как? — не поверил я.

— А вот так. Никто ничего толком и сообразить не смог. Десант. Спецы. По телам видно — наши подвергались допросу, и серьезному.

— А посты?

— Что «посты»? Ты хоть понимаешь, что такое настоящая диверсионная группа?

— Румынская?

— Бери выше. Что они там могли искать? Ты все сдал?

— Все,- солгал я.

— На самом деле все?

— Все. И бойцы ничего не взяли. Все картины и книги мы сдали. Ну, разве безделушки какие. Вроде часов.

— Каких часов?

— Настенных, каминных, наручных. Этого добра каждый день хватает. Да еще шкатулка…

— Какая?

— Из сейфа,- сказал я, понимая, что родной «СМЕРШ» до всего дознается. И до сейфа, и до листочков. Только больно не хотелось мне их отдавать. Словно они меня об этом просили.

— Так,- обрадованно сказал молодой человек, сидевший до того в углу комнаты, в тени,- и что же там было?

— Бумажки какие-то. Манускрипты.

— На каком языке?

— На латыни.

— Оперативных документов не было?

— Никак нет.

— И где эти листочки?

— Потерял. Сжег.

— То есть как «сжег»?

— Виноват. Оплошность какая-то жуткая. С растопкой перепутал.

— Где шкатулка? — поинтересовался особист.

— У меня в «сидоре». В расположении части.

— Пишите все, что сказали. Вот там сядьте и пишите. Все пишите. Что видели в замке, что слышали, кто приходил, что спрашивал.

— Никто не приходил и не спрашивал.

— А сейф как нашли?

— Зеркальце со стены снимал.

— И где оно?

— В расположении части. В сидоре.

— Когда напишете, свободны. И помалкивайте там. Про диверсантов.

— Слушаюсь.

Вот и все. Я вернулся к себе, листочки из шкатулки вынул, подумал хорошо, планшет подпорол, вложил туда пачечку, а она тонкая, небольшая, и прихватил суровой ниткой. И вовремя я это сделал.

Через три дня, демонтировав оборудование, в автобусе мы ехали в сторону России. Это был уже тыл. Ехали спокойно. Остановил нас пост, проверил документы. Старший лейтенант, два ефрейтора, рядовой. Камуфляж с иголочки, оружие новое. Я еще позавидовал: вот как кое-кого стали снабжать.

Нам было велено посадить в салон троих танкистов. Велено так велено. Открылись дверки, и мы поехали.

Если бы мы вернулись к посту через три минуты, то никаких новых форменок уже бы не обнаружили. А еще через пять минут следовавший с десятиминутным интервалом Ковалев на своем КамАЗе не обнаружил на дороге нашего автобуса, а проехав еще километров семь, увидел его на опушке леса, вдалеке. Никому, кроме Ковалева, он был неинтересен, и, не заметь он его, я бы сейчас этого не рассказывал. А произошло вот что.

Знакомства на фронте коротки и мгновенны, как расставания. Про замок злополучный танкисты узнали довольно скоро. Убедились, что мы именно те, кого они разыскивают, а мы убедились, каковы в деле диверсанты. «Диверсанты», впрочем,- слишком убогое название. Спецназ, одним словом. Еще через пять минут мы лежали за автобусом на той самой опушке, рожами вниз, руки стянуты за спиной. А «танкисты» быстро и умело производили досмотр личных вещей. Коробочку ту они нашли сразу и меня оттащили в сторону. Посадили спиной к дереву, и старший, с капитанскими погонами, спросил:

— Из замка шкатулка?

— Из него, родимого.

— А то, что внутри?

— Были какие-то бумажки.

— И где они?

— Сжег.

— То есть?

— Я уже в штабе говорил.

— Ты, видать, на той войне видал виды. Зеркальце-то знатное.

— Забирайте.

— Спасибо. Непременно заберу. А бумаги…

— Сжег.

— Зачем?

— Растопка нужна была.

— А газета «За Родину» не годилась?

— Намокла.

— А карта, бланки приказов?

— Вы папку мою, планшетку посмотрите. Мокрая.

Капитан из планшетки все вытряхнул. Бумаги действительно подмокли, что было видно по характерной желтизне и загнутым краям. Капитан подержал то, что искал так основательно, и бросил на траву.

— В замке вы, что ли, были? — уточнил я.

— Да. Помолитесь немного. Или там товарища Зюганова помяните.- Он дал отмашку, и заработали ножи. Это убивали моих товарищей. Я закрыл глаза…

…- А вы с нами пойдете. А то мне не поверят. И еще к вам вопросы будут.

Когда меня усаживали со связанными за спиной руками в автобус, накинув сверху шинель, КамАЗ Ковалева свернул с дороги и медленно стал приближаться к опушке. Спецы были спокойны и деловиты. Они отвлеклись на мгновение, и тогда я ударил того, что был ближе ко мне, сапогом по яйцам, упал и подкатился под автобус, потом каким-то безумным усилием вынырнул с другой стороны, поднялся, чтобы Ковалев мог меня увидеть, и побежал. А пробежав метров десять, упал, ровно в тот миг, когда по мне выпустили очередь. Но главное произошло: Ковалев оценил обстановку и, встав на подножку, стал стрелять из своего «Калашникова» с ходу, а водитель развернул машину резко вправо, потом бросил влево. Это и решило все дело. Ни в какой автобус они не бросились, а побежали в лес, потому что со стороны дороги уже бежали бойцы. Движение-то было интенсивным. А народу шаталось по лесам немерено. Ушки у всех были на макушке.

— Мать честна, майор! Что же это?

— А то, Ковалев, что прежде мне руки развяжи.

Я поднялся и первым делом нашел свою планшетку. Потом шкатулочку. Зеркальце же «капитан-танкист» унес с собой. Выполнил обещание.

В штабе я доложил о происшедшем и через два часа опять говорил с особистами. Потом в течение недели еще несколько раз. И все. Бог миловал. Теперь я просто был обязан узнать, что было написано на этих листочках.

стр. 162-163

Однажды, году так в восьмидесятом, случилась на одном из закрытых предприятий города Ленинграда одна потешная история.

Далеко не теплым зимним вечером компания финских туристов оттягивалась в ресторане на Невском проспекте. Товарищ, бывший с группой, перебрал. Не рассчитал сил. А герой рассказа, инженер-оборонщик, ужинавший в одиночестве, оказался в финской компании, с которой пропутешествовал в горячо любимый пивной бар «на Маячке». В результате инженер отправился провожать новых товарищей до автобуса, присел отдохнуть и… Один из финнов отстал от рейса, и машина ушла без него. Северные соседи уже с трудом различали, кто свой, а кто чужой, и кроме того, оборонщик оказался в «северной» куртке, а кто-то из «братьев по разуму» в пальтишке инженера. Обычная пьяная история. А кончилось тем, что на границе паспорта вынимал из внутренних карманов пассажиров более-менее трезвый господин. Инженер оказался в Финляндии.

Очнувшись в городе Хельсинки, он вначале не понял, что происходит, благо города имеют некоторое сходство. Получившие неожиданный «подарок» финны отвели его на одну из квартир, где «положили на бабу». Еще сутки инженер отдыхал, а потом решился позвонить на родной завод, главным образом, чтобы обеспечить алиби в семье. Результат оказался фантастическим. Прямой начальник бедолаги наорал на него, переключил телефон на первый отдел, где беглецу пообещали едва ли не расстрел и приказали немедленно двигаться в направлении советского посольства. Герой пришел в ужас и спросил новых товарищей, что делать, так как ему было сказано по телефону, что длины руки питерских чекистов хватит, чтобы дотянуться до любого населенного пункта в бывшей российской губернии. Этого делать, как оказалось, не следовало. Несчастного парня на пароме переправили в Швецию. Руки оказались у власти коротки, но путь домой был отрезан. Инженер остался в Швеции, со временем женился, натурализовался и никогда больше не вернулся в город Питер, где у него остались жена и дочь. Такие вот прибаутки.

стр.215-218

Дождь застал нас посредине огромного поля. Мистраль вошел в нас. Мы уже не представляли себе, как может не быть этого легендарного ветра. И мы тоже, как многие до нас, шедшие по этому полю, сошли с ума. Помешательство это было нестрашным. Можно было вернуться к своему берегу. Это утешало, и, утешаясь, мы не заметили, что ветер перестал.

…Поле лежало, касаясь запретных границ горизонта. Оно порождало опасную иллюзию — горизонта можно достичь. Мы устали и легли в траву. Огромное солнце в безветренном воздухе повисло прямо над нами. И вдруг вернулся ветер, мгновенный и жестокий, из какой-то черной дыры возникли облака, и пошел дождь. Резкий и холодный. Мы побежали к опушке леса, видневшейся со стороны, обратной горизонту. 1ам, где реальность и скромный быт. Мы побежали, и чем быстрее двигались, утопая в мокрой земле, тем быстрее удалялся от нас этот лес. И тут я понял: этот лес — моя уходящая юность. До этого мига я считал себя пацаном и на равных мог общаться с девчонкой. Я сбежал от забот, от работы, бросил дом и свою страну, прихватив с собой сообщницу, подружку. И вдруг все это рухнуло. Просто старый человек посреди огромного поля под дождем.

Я уже не думал об Аньке. Я перестал ощущать свое утомленное тело. Потом я лишился кожи, и душа моя повисла на тонкой нитке. Она не покинула меня, но, видно, ей хотелось этого. И тогда я сам стал дождем. Я двигался вместе с его массой. Ветер переносил меня над странами и границами, и я влетел в тот город, падал каплями на его улицы. Там не ждали дождя и прятались от меня. И тогда я приблизился к окну старого удивленного дома. И увидел тебя. Ты совершенно не изменилась. Ты сидела в халате и читала дурацкую сказку про Алису, а на выцветших стенах висели твои акварели. Ты тоже не ждала дождя, и тебе казалось, что это морок, как оно, в сущности, и было. Я плакал, я барабанил в оконные рамы, я стекал по стеклам. Я же вернулся. Пропажа, услада, утрата! Я вернулся. Да открой же ты окно, сука! Но окна ты не открыла…

Я очнулся в отеле. Девчонка хлопотала надо мной. Не помню, как я стоял под горячим душем, не помню, как пил чай и как оказался в постели… Была уже ночь.

Я лежал на спине, и она взобралась на меня, нашла мою плоть, оживила ее и приняла в себя. И я позволил ей это. Теперь мне нужно будет думать о ней. Когда становишься старым, приходится о ком-то думать. Она медленно раскачивалась, откинув голову, потом вскрикнула, мордашка передернулась, и все продолжилось снова. Потом я почувствовал, как из меня уходит светлая кровь, как она переливается в эту маленькую женщину, и застонал.

Потом мы уже оба стояли под горячим душем. Затем я оделся, спустился в бар и купил бутылку виноградной водки, ветчину и хлеб. Нужно было подумать, как нам теперь жить дальше. Она уснула вскоре, а я пил до утра и думал.

За окном качался фонарь, и свет этот слепой был милосердным. Качался и мир, подобно фонарю на тонкой нити, совсем так, как качалась моя душа сегодня днем.

Этой комнате не хватало смысла и пустая память целила мне под дых. Потом пришла печаль и повисла за стеклом. Водяная пыль исказила свет фонаря, и печаль проникла в комнату и гладила наши лица.

Я думал об этой маленькой женщине, приблизившись к ней так близко, как только было можно. Жизнь воплощалась в созвездии лица. Как твое имя? Анна — это слишком просто. Имя мы тебе придумаем другое. Мы купим паспорта и впишем в них наши новые имена. Это будут очень надежные паспорта. Мы покинем Францию, пересечем океан. Мы будем жить долго и счастливо, а потом вернемся туда, откуда начали наше путешествие. Когда будет можно. Но это произойдет так нескоро. Ведь эти чертовы тексты не врут.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.
Сайт также представляет собой информационную единицу в сети интернет.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5