«Волки и самураи»: Всеволод Бродский о книге Леонида Иннокентьевича Могилева «Клон.»

Первые попытки запихнуть реальность в книжное пространство отчасти выглядят наивно. Роман Леонида Могилева «Клон» — довольно странное варево не до конца оформленных мыслей и образов. Автор явно не вполне понимает, как превратить сочащийся кровью материал в полноценный роман; жанры диковатым образом перемешаны, различные сюжетные линии ведут в никуда. За основу, за неимением лучшего, Могилев берет вариант шпионского триллера — чтобы вскоре, впрочем, бросить его на полдороге. Какие-то тайные службы подменяют за границей чеченского агента, подменыш встречается на секретном аэродроме с неким предателем из Кремля; к чему все это, так и остается непроясненным. Настоящих главных героев здесь два. Первый — некий двойной шпион по фамилии Старков; сперва он по собственному желанию служил в личной охране Дудаева, затем вроде как переметнулся к федералам. На чьей стороне он оказался в результате, сказать довольно сложно — охотятся, во всяком случае, за ним все. Второй герой — питерский журналист, приехавший в Чечню спасать любимую женщину, оказавшийся в результате сначала в зиндане, затем в пугающей компании Старкова. Вдвоем они пытаются выбраться из Чечни в Грузию, переходят через горы, отстреливаются от боевиков и прячутся от федеральных войск. Сколько-нибудь вменяемый сюжет исчезает быстро; роман постепенно превращается в ужасающий своей достоверностью и внятностью рассказ о подлинной, страшной и невероятной жизни, протекающей не слишком далеко от Москвы.

Куда меньше амбиций у Владислава Шурыгина, автора недавно выпущенного Ad Marginem сборника рассказов «Письма мертвого капитана». Шурыгин без особых затей описывает военные будни, встраивая в них незамысловатые сюжеты: юный, идеалистичный лейтенантик участвует в допросе-пытке пленного, испытывает прилив гуманизма, отчего едва не погибает, зато от романтических чувств излечивается навсегда; вертолетчик зачитывается «Хагакурэ» и находит в собственной военной практике параллели с самурайским образом жизни; женщина из Грозного, чтобы спасти от боевиков младшего сына, случайно предает старшего. Истории эти сами по себе изрядно отдают литературщиной; впрочем, они явно понадобились автору лишь как условная рамка, в которую он вставил натуральный ужас — подлинное, страшное в достоверных мелочах ощущение войны.

И у Могилева, и у Шурыгина есть одна общая, не очень приятная особенность: если изображаемое ими пространство выглядит более чем натурально, то герои — весьма искусственно. Оба писателя согласны иметь дело с реальностью, но все же разбираться с ней с глазу на глаз боятся: в качестве посредника они используют специально разработанную, тоже примерно одинаковую мифологическую схему. Конечно, не столь банальную, как в новых русских сказках про Басаева-Поганого царя; чеченцы здесь — волки, русские — иногда люди, иногда — овцы, противостояние происходит на каком-то эзотерическом плане бытия. Интересно, что ту же схему использовала Юлия Латынина в своем последнем романе «Джаханнам»; писательница она, безусловно, сугубо коммерческая, но все же любопытно, что для очередного разоблачения отечественного социального механизма она использовала всю ту же чеченскую тему: кавказские волки как истинные санитары леса пожирают сгнившее тело российской государственности.

Всеволод Бродский © http://yufo.ru

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

5